Гиперион к Беллармину XXIII
Напрасно все. Я не в силах скрыть это от себя. Куда бы я ни бежал с моими неотвязными мыслями — в небесные ли выси или в бездну, к началу или концу времени, даже в объятья того, кто был моим последним прибежищем, кто прежде снимал с меня все заботы, кто пламенем, в котором он открывается нам, выжигал во мне прежде все радости и страдания, — даже в его объятиях, в объятиях прекрасного и таинственного мирового духа, в чьи глубины я погружаюсь, словно в бездонный океан, — все равно и там, и там меня тоже настигнет этот сладостный ужас, сладостно дурманящий, смертельный ужас оттого, что могила Диотимы так близко65.
Ты слышишь, слышишь? Могила Диотимы.
А ведь мое сердце стало таким смиренным, и любовь моя погребена вместе с умершей возлюбленной.
Ты ведь знаешь, Беллармин, я давно не писал тебе о ней, а когда писал, то писал, кажется, спокойно.
— А что же теперь?
А теперь вот что: я хожу на берег и смотрю вдаль, на Калаврию, где она покоится. О, пусть даже никто не захочет дать мне челн, пусть никто не сжалится, не предложит мне свое весло, не поможет к ней переправиться.
Пусть даже благостное море никогда не успокоится и не даст мне сколотить плот и доплыть до нее; я все равно брошусь в бурный поток, я буду молить волну, чтобы вынесла меня к Диотиме. Милый брат мой! Я утешаю свое сердце всевозможными фантазиями, прибегаю к различным снотворным зельям; правда, было бы достойней освободиться навеки, чем поддерживать себя временно облегчающими средствами; но с кем не бывает того же? Я все2 таки доволен и этим.
Доволен! Да это было бы благом! Это значило бы спастись, когда никакой бог не в силах спасти.
Но будет, будет! Я сделал все, что мог! Я требую, чтобы судьба вернула мне мою душу.
Примечания
