Индийский океан; покой;
     Так мягок, так прозрачен свет;
     Ни гребня на волне морской,
     Лишь за кормою пенный след.
     Взялись матросы за картёж;
     Индийский лоцман нас ведёт,
     Величествен и смуглокож,
     Поёт в закат «Гляжу вперёд».

     Для восхищенья, для труда,
     Для взора — мир необозрим,
     Мне в нём судьбой была беда,
     Но силы нет расстаться с ним.

     Тут — смех метателей колец
     И радостная болтовня;
     Вот офицеры дам ведут
     Увидеть окончанье дня.
     Вся даль пережитых годов
     Лежит на глади голубой.
     Кругом толпа, но мнится мне,
     Что я — наедине с собой.

     О, как я много лет провёл
     В казарме, в лагере, в бою;
     Порой не верю ничему,
     Пролистывая жизнь мою.
     Весь облик странных этих дней
     В моем рассудке — как живой.
     Я многого недосмотрел,
     Но прочь плыву и сыт с лихвой.

     Я столько книг перечитал
     В казарме, средь полночной мглы;
     Оценивая жребий свой,
     Себя записывал в ослы.
     За это знанье — босиком
     Я в карцер шёл, да и в тюрьму,
     И восхищён был — мир велик,
     В нём удивляешься всему.

     Вот — созерцаю облака,
     А вот — горбатые гряды:
     Там, как казарменная печь,
     Восходит Аден из воды.
     Я помню эти берега,
     Как будто здесь оставил след:
     Я, отслуживший срок солдат,
     Я, повзрослевший на шесть лет.

     Моей девчонки помню плач,
     Прощальный матушкин платок;
     Я ни письма не получил
     И ныне подвожу итог:
     Всё, что узнал, всё, что нашёл,
     Всё в душу запер я свою.
     Я чувств не обращу в слова,
     Но песнь вечернюю пою:

     Для восхищенья, для труда,
     Для взора — мир необозрим, —
     Мне в нём судьбой была беда,
     Но силы нет расстаться с ним.