Я буду метаться по табору улицы тёмной^[1]
     За веткой черемухи в чёрной рессорной карете,
     За капором снега, за вечным за мельничным шумом...

     Я только запомнил каштановых прядей осечки,
     Придымленных горечью — нет, с муравьиной кислинкой,
     От них на губах остаётся янтарная сухость.

     В такие минуты и воздух мне кажется карим,
     И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;
     И то, что я знаю о яблочной розовой коже...

     Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,
     В плетёнку рогожи глядели колючие звёзды,
     И били вразрядку копыта по клавишам мёрзлым.

     И только и свету — что в звёздной колючей неправде,
     А жизнь проплывёт театрального капора пеной,
     И некому молвить: "из табора улицы темной..."