Она оставила это место, ввиду того, что жалование состоявшее из десяти пенсов в неделю отнюдь ее не устраивало, впрочем, она заявила, что останется, если его повысят до одного шиллинга^[1], после чего вернулась к отцу. Родные отнеслись с крайним неодобрением к ее уходу со службы, так что она ушла и от них, направляясь в Эксетер, город, совершенно ей незнакомый. Оставшись без поддержки, она попыталась поступить на службу, имея на руках рекомендацию от своей бывшей хозяйки. Торговка рыбой, с которой она повстречалась на улице, отвела ее к мистеру Бруку, сапожнику, жившему на Фор-стрит. Миссис Б., сама бывшая родом из деревни, приняла ее ласково, при том, что не могла отделаться от подозрения, что перед ней девушка, отданная в обучение, удравшая от своей хозяйки. Миссис Б. предложила ей 8 фунтов^[2] в год, при условии, что та на две недели вернется к отцу, предоставив таким образом возможность удостовериться, что она отнюдь не была беглой служанкой. Спустя две недели, ее наняли на службу. В ее новые обязанности входило стирать, гладить белье, готовить – ко всему этому она отнюдь не была привычна, и потому оставила службу через два месяца.

За это время она научилась понимать толк в хорошей одежде, истратив все жалование тратила на покупку нарядов, она вновь вернулась к отцу. Ее появление в белом платье произвело на отца весьма невыгодное впечатление, а мать немедленно потребовала, чтобы она переоделась, она же отказалась наотрез. Она пробыла дома всего шесть дней, в течение которого времени навсестила подругу и своих бывших хозяев, вновь одетая в белое платье, те же заявили, будто она добыла этот наряд нечестным путем. Не зная за собой никакой вины, и отнюдь не желая слушать подобное, она вновь ушла из дома и вернулась в Эксетер, после чего принялась бродяжничать по стране, отнюдь не имея представления, как быть далее. Одежда, которой она располагала, осталась у отца, в кармане было пусто, и она просила милостыню по домам: кто-то давал ей немного мелочи, кто-то сокрушался, что такая юная девушка праздно шатается по окрестностям; иные же пригрозили схватить ее и выпороть в наказание за бродяжничество, что довело ее до слез и едва не подвигло к самоубийству. Утвердившись в подобном желании, она сошла с дороге и углубившись по тропинке в лес, сняла с себя фартук, и связав вместе тесемки, набросила их на дерево, желая повеситься в образовавшейся петле. Но следом за тем она не то услышала, не то вообразила, будто слышит голос, сказавший «Прокляты те, кто убивает, и грешит пред Господом.» Тогда же она развязала тесемки, и продолжила свои скитания.

Чувствуя себя совершенно разбитой и несчастной, она подолгу громко плакала, пока наконец, не встретила пожилого джентльмена, сказавшего «Милая девушка, что с тобой стряслось, что ты так горько плачешь? Куда ты направляешься?» Она же рассказала ему о своих приключениях и недавней попытке повеситься на дереве. Он же, весьма взволнованный услушанным, горячо уверял ее в нечестивости подобного поступка, и дав ей пять шиллингов, сказал напоследок: «Иди с миром, доверься Господу, и он не покинет тебя.» С деньгами в кармане, она отправилась в Тонтон, где в течение трех дней остановилась на отдых. Все это происходило между Эксетером и Тонтоном^[3], однако, юная девушка не смогла с точностью припомнить где именно.

Из Тонтона она отправилась в Бристоль, продолжая просить милостыню по домам. Раздобыв немного денег, она проводила ночлег под крышей, в противном случае, ночевала в стогах сена или на сеновалах. Таким образом, она добралась до Бристоля, где оставшись без средств к существованию, мучаясь от голода, попала в Странноприимный дом^[4] к мистеру Фриману, неподалеку от подъемного моста. (Стоит заметить, что она тщательно скрывала как собственное имя, так и имя отца.) Мистер Фриман задал ей множество вопросов, касательно того, что подвигло ее уйти из дома, но ответов не получил. Он дал ей четыре шиллинга, чтобы она могла остановиться на ночлег и пригласил к себе на следующее утро, чтобы он мог навести справки, сможет ли кто-нибудь прийти ей на помощь. Но вместо того, она предпочла уйти из Бристоля, но не допустить, чтобы родные узнали, о ее местоприбывании.

Затем она отправилась по лондонской дороге, до самого Кална^[5] ничего особенного не произошло; там же ей не повезло – постучавшись за милостыней в дом местного констебля^[6], задержавшего ее с тем, чтобы передать на поруки родным. На следующее утро он собирался доставить ее в суд, чтобы заставить дать показания под присягой, однако, ему случилось за чем-то выйти на задний двор, воспользовавшись моментом, она убежала через окно.

Подобным образом она прошла еще тридцать миль, остававшиеся до Лондона, но в конце концов обессилела от переутомления и скудного питания. Не в силах продолжать путешествие, она сидела возле изгороди, пока рядом с ней не остановился фургон, и возница, везший в нем двух женщин, подобрал ее на том основании, что у него самого семеро детей, и кто знает что в дальнейшем может с ними приключиться. Таким образом, ей удалось в этом фургоне добраться до Лондона. Попутчики попытались накормить и напоить ее, но из-за болезни, она была не в состоянии ничего проглотить. Когда они добрались до Гайд-Парк-Корнер^[7], возница высадил ее вместе с пассажирками, не решаясь далее продолжать путь таким образом. Женщины не желавшие оставлять ее в одиночестве, спросили, куда она собиралась попасть. Получив ответ, что она никого не знает в этом городе, и потому идти ей некуда, они с двух сторон взяли ее под руги и повели с собой, и когда стемнело, оставили у двери больницы Сен-Джайлс^[8]. После их ухода, она присела на ступеньку, и оставалась в таком положении около четверти часа, до тех пор ее не заметил сторож.

Ее расспросили об имени и происхождении, и наконец отвели в сторожку, при том, что от усталости и плохого самочувствия, она не в состоянии была им ответить. Тогда они привели к ней мистера Берджесса, врача, служившего в той же больнице, он же покачал головой, и и заявил, что ее состояние очень тяжелое, и приказал доставить ее в больницу, где она много месяцев пролежала в беспамятстве, страдая от менингита^[9]. Доктора выбрили ей голову и обрабатывали чем-то вызывавшим появление волдырей; сестры рассказывали позднее, будто те в это время изо дня в день, осведомлялись жива ли она еще. Немного поправившись, она попросила мистера Берджесса помочь ей спуститься по лестнице во двор, чтобы немного подышать свежим воздухом. Он возразил, что она еще слаба, она же настаивала, и тогда он заявил, что выполнит ее желание, если та сумеет донести чайник до другого конца палаты. Доктор не знал, что в чайнике был кипяток. Она же не удержалась на ногах, и опрокинула чайник на себя, но доктор успел подхватить ее в падении. Еще месяц после этого случая, она провела в постели, и наконец почувствовала себя лучше, после чего была переведена в палату для выздоравливающих, где оставалась, пока не окрепла настолько, чтобы начать выходить.

Когда подошло время выписки, сестра-хозяйка и еще одна медсестра, захотели узнать, куда она теперь собирается, и кого знает в городе, после чего обратились к священнику, пользовавшему больных, а он в свою очередь порекомендовал ее неким дамам, а те помогли ей устроиться на службу у миссис Мэттьюс, по адресу № 1, Клэптем-роуд-плейс. Там она оставалась в течение трех лет. За это время ни отец ни мать не имели от нее никаких вестей, священник же, выспросив у нее о родных, отправил письмо, чтобы узнать, насколько правдива ее история. На это письмо пришел ответ, что ее отец по-прежнему здравствовал, мать же тяжело заболела, сокрушаясь о дочери. Джентльмен продолжал переписку с ними, в то время как миссис Мэттьюс, будучи доброй хозяйкой, обучила ее чтению, основам религии, и позволила пользоваться своей библиотекой. Ее дочь Бетси, день за днем возвращаясь из школы, писала буквы, предоставляя той их копировать, причем науку эту девушка освоила очень быстро. Все свободное время она отдавала чтению, не заводя никаких знакомств вне дома.

Впрочем, по соседству с ними жил еврей, и через какое-то время, она сошлась с его кухаркой, и обе полюбили вести разговоры через садовую ограду, в то время, как обеих хозяек не было дома. За эти три года она практически не выходила наружу, единственно раз в три месяца посещая с разрешения хозяйки священника, который помог ей устроиться на службу. В этом доме ее называли приемной дочерью и подобным образом представляли всем гостям.

По истечении трех лет, случилось так, что в Хорнсе^[10], в Кеннингтоне^[11] должна была состояться еврейская свадьба и кухарка уговорила ее пойти туда, причем девушка готова была сделать это невзирая на возможные последствия. В первый раз попросив хозяйку разрешить ей уйти, она получила отказ, под тем предлогом, что такой молодой и неопытной девушке не стоило бы этого делать. Она же обиделась на отказ, и принялась исподволь подготавливать свой уход.

Миссис Бейнс, державшая лавку по соседству, была очень дружна с джентльменом и леди, называвшими Мэри своей дочерью, лавочница же недавно родила. Мэри же тайком вышла из дома и разыскала женщину, готовую написать записку, будто бы миссис Бейнс просит хозяйку отпустить ее на крестины, которые должны были состояться в тот же день.

Мэри опустила письмо в ящик, и оно было получено на следующее утро. Она же отнесла письмо хозяйке и получила от нее разрешение уйти, причем ее просили вернуться к восьми часам вечера. Одевшись понарядней, она вдосталь повеселилась на еврейской свадьбе, причем ее хозяйка ничего не заподозрила, и вернулась к назначенному времени. В этот вечер обошлось без расспросов, но на следующее утро, от нее пожелали узнать, как назвали ребенка, на что она ответила Эдвард Френсис.