Средь моря наше призрачное судно
     в тумане заблудилось. С этих пор
     Мы поняли, что разум — сущий вздор,
     что вспоминать о прошлом безрассудно.

     Да что там смерть — игра пошла почище:
     мы бесконечный завели картёж,
     ещё у нас имелся табачище
     убийственный, затянешься — уснёшь.

     И женщина, которая хотела,
     чтоб очередью и по доброй воле
     мы шли на зов её нагого тела —
     как соблюдали вахту мы дотоле.

     Картографической татуировкой
     Весь торс её сверкал и напрягался, —
     она сердилась, если мы неловко
     не совершали выгодного галса.

     Две глобуса разъятых половинки
     её грудей являла нагота;
     поверх сосков, студёных, словно льдинки,
     всегда была в снегу её фата.

     Но, повторяя путь по многу раз,
     её пресытить мы бессильны были, —
     и в ярости она честила нас:
     «Нет, не во мне вам место, а в могиле!»

     Мы ухмылялись. «Вправду, Мессалина.
     В могилку хочет гвардия твоя,
     но нас не примут ни песок, ни глина —
     придётся быть добычей воронья!»

     И был таков её ответ на шутки:
     «Уж я-то знаю — есть мужик могутный,
     как раз погостный сторож; так что — дудки!
     Ловите ветер, сволочи, попутный!»

     Идея очень полюбилась нам:
     судьба способна, значит, на уступки!
     Посудина помчалась по волнам,
     утихли свары, и погасли трубки.

     Так плыли мы, едва ли не века,
     решительно не ведая — куда;
     но стала жёлтой за бортом вода,
     земля — мы поняли — недалека.

     Вверх по реке был наш подъём непрост,
     сплетались в ней жгуты древесных жил,-
     но наконец-то нам предстал погост,
     а рядом сторож в самом деле жил.

     При удочке, над глинистым затоком,
     он восседал — с седою головой.
     Он ухо сына старшего брелоком
     привесил на цепочке часовой.

     Он рявкнул нам: «Здесь больше нет ни пяди!
     И захочу, так не смогу помочь!
     Забито всё, что спереди, что сзади!
     Себе ни метра нет!.. Плывите прочь!»

     Он обменялся взглядом с нашей бабой,
     замолк, привстал, забыв про поплавок,
     и, черепом тряся на шее слабой,
     пошёл к ограде отпирать замок.

     (Нам представлялся ряд сравнений шалый:
     Отелло с Дездемоной? Или нет, —
     нет, Гретхен с Мефистофелем, пожалуй.
     Нет, не видал подобной пары свет!)

     Мы, вожделея, ожидали тупо;
     вот, обнажаясь под блистаньем звёзд,
     она пошла в объятья полутрупа,
     открыв для нас дорогу на погост.

     Мы поползли, пытаясь меж надгробий
     найти хотя бы фут пустой земли,
     скелеты вороша и воя в злобе:
     мы для себя ни дюйма не нашли, —

     и возвратились, и пришла усталость.
     А ей на память о могутном муже
     одно лишь смертное тавро осталось;
     он вновь сидел, держа уду все ту же.

     И мы постигли жизненный итог,
     вползли по трапу и ушли в туман, —
     мы поняли, что слишком жаден Бог,
     чтоб дать покой нам, — только океан

     он отдаёт нам, синий и пустой,
     и женщину, что спорить с Ним решилась, —
     мы — слуги моря, слуги шлюхи той,
     что нам одна явить хотела милость.