«Московские люди XVI в. видели в своем государе не столько блюстителя народного блага, сколько хозяина московской государственной территории, а на себя смотрели, как на пришельцев, обитающих до поры до времени на этой территории, как на политическую случайность... Когда династия пресеклась, люди растерялись, перестали понимать, что они такое... Они даже почувствовали себя анархистами поневоле, по какой-то обязанности печальной, но неизбежной: некому стало повиноваться — стало быть, надо бунтовать».

Такими безотрадными словами характеризует политическое состояние умов в Московском царстве известнейший русский историк (В.О. Ключевский). Неудивительно, что с этой точки зрения и крепостной общественный строй, и все возможные виды принуждения могли показаться теми необходимейшими средствами, без которых не умели строить государство дело люди, входящие в Московское царство только «со значением хозяйственных статей», способные в лучшем случае явиться покорным, пассивным материалом в руках верховной власти.

Русская историческая литература знает, однако, и еще более безотрадные картины московской старины. Некоторые авторы полагают, что холопье обличье московского человека является неизбежным проявлением «русской души», ее исконной политической пассивности и полной государственной беспомощности, или же видят в этом обличье результат тех внешних, в первую очередь географических, условий, которые и по настоящее время продолжают оказывать воздействие на ход русской истории. При таких представлениях мрачная тень от Московского царства с роковой неизбежностью начинает падать и на наше будущее. Тогда и современный советский «крепостной устав» оказывается не более как новой одеждой, которую по приказу, данному свыше, стал носить извечный «государев холоп», предварительно скинув с себя европейское платье, одетое им в XVIII в. из страха перед Петровской дубинкой.

Ключевский сам такой проекции на русское будущее не делал. Она была сделана другими, положившими в основу своих конструкций его картину Московского царства. Во всяком случае, прошлое любого народа в какой-то мере заставляет задуматься и над его будущим. Для разумения дальнейших путей русской истории московская эпоха тем интересней, что московская старина не умерла с XVII в., она оказалась весьма живучей; можно считать доказанным, что императорская Россия своими корнями уходила в Московскую Русь.

Прошлого, конечно, не изменишь, и никакие политические и моральные сетования не могут переделать самой печальной исторической правды. Но так ли уж исторически бесспорен этот, явно окрашенный в цвета сильно стилизованной Византийской теократии, образ рабьего московского царства?

Конечно, трудно допустить, «чтобы нашелся здравомыслящий человек, могущий принять Московское государство XVII стол, за царство свободы» (А. Кизеветтер). Бесспорно также, что в Московском царстве широко применялись кнут, батоги, правеж, пытки, членовредительные наказания, устрашающие казни. С другой стороны, нередкими были и бегство в пустыни непроходные «из того государства Московского, из работы вечные, из холопства невольного», и усиленное «нетство», т. е. упорное уклонение от несения государевой службы и выполнения повинностей, и, наконец, разрушительные анархические бунты.

Не нужно, однако, слишком углубляться в историю западной Европы, чтобы убедиться, что и ей, уже просвещенной гуманистической наукой, были, во время перехода от средних веков к новому времени, хорошо известны и принуждение, и насилие, и жестокость. Имена таких известнейших монархов, как Людовик XI, Генрих Тюдор, Фердинанд Католический, в этом отношении говорят сами за себя. Недаром, конечно, и знаменитая книга Макиавелли «О князе», целиком построенная на недоверии и на политике преступления, насилия и лжи, сделалась настольной книгой европейских государей XVI в. Прекрасно знает Европа той же эпохи и крепостной строй, и, что особенно любопытно, этот строй достигает в то время наибольшего развития в Дании, Венгрии, Польше, Лифляндии и Померании, т. е. как раз в тех государствах и автономных областях, где от монархии осталась лишь призрачная тень. Подчеркнутое бесправие социальных низов как бы компенсировало собой в этих странах развитые рыцарско-шляхетские вольности и тем самым поддерживало среднюю линию европейских крепостнических отношений на некотором, приблизительно одинаковом для всех европейских государств, уровне. И, тем не менее, несмотря на все бесспорные, бросающаяся в глаза, насильственные черты европейского государственного быта, никто не решился бы утверждать, что именно этими чертами и определяется чуть ли не все дело западного государственного строительства.

Одинаково рискованным является подобное утверждение и в отношении Московского царства. То распределение света и теней, которое было закреплено за русской историей знаменитым русским историографом Н.М. Карамзиным, приблизительно к середине XIX в. перестало уже удовлетворять наиболее вдумчивых русских историков. Без особого труда они нашли тени там, где Карамзин видел один только яркий свет. Однако, в своих ценных исторических построениях эти историки, подходя к конечным выводам, со своей стороны допустили существенную ошибку. Они сочли лицом Московского царства неизбежную при каждом государственном строе, — хотя и серьезно меняющуюся в зависимости от страны и эпохи — оборотную его сторону. За традиционную русскую одежду они приняли московский кафтан, вывернутый ими же самими наизнанку. Возможно, что в данном случае в допущенной погрешности в какой-то мере оказалось повинным и то обстоятельство, на которое указывал еще Грановский, утверждавший, что занятие одной только национальной историей портит человека.

Вывернутый наизнанку костюм традиционная теория надела, прежде всего, на самого московского государя, именем и волей которого будто бы все без исключения в Московском государстве строилось. Московский государь совместно с народом вплоть до XVII в., до тяжелых уроков смутного времени, говорит эта теория, не умел смотреть на свое государство иначе как на свою частноправовую вотчину, как на фамильную собственность Калитина племени, в которой личные или династические интересы государя служили единственной двигающей пружиной и единственной целью местной жизни.

Образ князя - сельского хозяина безусловно исторически верен как в отношении отдельных северо-восточных русских князей, так и в отношении многих европейских государей. Какой-нибудь измельчавший князь Междуречья XIV-XV в., вроде князя Заозерского, все владение которого состояло из одинокого княжеского двора с церковью во имя Дмитрия Солунского и из расположенного поодаль села Чиркова, конечно, мог быть только сельским хозяином. В подобном уделе, при всем желании, не над чем и не с чем было государствовать. Первые московские князья, в раннюю эпоху существования самостоятельного крошечного Московского княжения, мало чем могли отличаться от мелких своих сородичей, князей Заозерских, Вадбольских, Ухтомских, Шелешпанских и др. Но с тех пор, как Московский удел стал шириться и расти, и в нем рядом с княжеской землей стали появляться и другие земельные собственники, а в особенности с тех пор, как в Междуречье Московское княжение сделалось крупной политической силой, стали немедленно расширяться и духовные горизонты его князей.

Подобно Капетингам, Габсбургам и Гогенцоллернам, «добром и злом, хитростью и лаской» собирала Москва вокруг себя земли, и в этом собирании пользовалась она охотно теми способами, которые в настоящее время обычны для частных, не государственных, а гражданских отношений. Московские князья покупали и наследовали земли, брали их в залог, получали в дар, приобретали их в результате мены и разного рода мировых сделок и, в свою очередь, умирая, завещали свои земли, дробили их между своими наследниками. Было бы, однако большой ошибкой за частноправовой оболочкой всех этих сделок не замечать их действительной внутренней, государственной, публично-правовой сущности. Не только все средневековье, но и эпоха перехода от средних веков к новому времени отмечена и на Западе тем же преобладанием частноправовых форм над чисто государственными распорядками, и однако, XV-XVI вв. в Европе были, несомненно, эрой явного и яркого торжества нового государственного строя в таких крупнейших странах, как Англия, Франция и Испания.

Московские князья прекрасно понимали, что, завещая и покупая или же деля домашнюю рухлядь и деревни, они выступают в качестве частных собственников, а завещая город Москву или московские волости, они передают своим наследникам не право частной собственности, а власть, другими словами, право законодательства, суда и управления на данной территории. Поэтому и деля по «душевной грамоте», свои земли, т. е. в какой-то мере разрушая то, что они созидали в течение своей жизни, московские князья все же делят свои города и волости не так, как свои шубы, ожерелья, золотые цепи и деревни. В самом распределении земель между многочисленными наследниками московские князья с каждым новым поколением все яснее и яснее отдают дань государственной идее, которая таким образом довольно скоро начинает возобладать над их привычками частных собственников и любвеобильных отцов семейства. Быстро растет тот, вначале весьма незначительный, излишек «на старейший путь», которым московские князья наделяют своих старших сыновей.

Прогрессивное увеличение излишка «на старейший путь» подготовило установление единодержавия на Руси. Это было вполне сознательное со стороны московских князей установление таких порядков, при которых действительно властное положение закреплялось постепенно за главным наследником, старшим сыном, братьям которого в таких условиях ничего не оставалось, как становится его «подручниками». Это было вместе с тем и сознательное со стороны тех же князей предоставление старейшему наследнику тех средств, которые были ему необходимы для выполнения политических задач, уже во второй половине XIV в. приобретших в сознании московских князей значение общерусского национального дела: свержения татарского ига и одновременно борьбы с могущественной Литвой, которая со своей стороны приступила в то время к собиранию русской земли. И нужно отдать справедливость московским князьям, всем этим Иванам и Василиям, которых историческая литература обычно так не балует своими характеристиками, что для эпохи почти безраздельного господства обычного права, преодолевая сильнейшую его традицию и неразрывно связанную с ней косность своей собственной мысли и практики, они справились со своими частновладельческими навыками с немалой быстротой и большой решительностью.

Но, пожалуй, в еще большей степени это торжество государственной идеи явствует из отношения «душевных грамот» московских князей к великому княжению Владимирскому.

Великое княжение Владимирское было старейшим в Междуречье. С обладанием княжением Владимирским был связан и титул «великого князя всея Руси». И вот, первый московский князь, который в своем завещании рискнул, не спрашивая разрешения хана, самостоятельно распорядиться в своем завещании великим княжением Владимирским, Дмитрий Донской передал его целиком своему старшему сыну, что означало не только передачу последнему титула «великого князя всея Руси» и таких материальных средств, которые делали его могущественнее любого из других князей Междуречья, но и указывало на то, что, согласно мнению завещателя, та территория, с которой связан великокняжеский титул, вообще, вопреки всем семейным традициям, не может подлежать дроблению. Когда Иван Васильевич III прямо и определенно заявил, что государственный интерес должен быть выше семейных чувств и частновладельческих навыков, он только отчетливей формулировал те мысли, которые постепенно все более и более усваивались его прародителями. «Слыхал я, дочь, пишет Иван III, узнав, что его зять, литовский князь Александр хочет дать удел своему брату Сигизмунду, каково было настроение в Литовской земле, когда было там государей много, да и в нашей земле, слыхала ты, какое было настроение при моем отце, слыхала, какие и после были дела между мной и братьями».

Иван III, несомненно, уже подлинный «государь всея Руси», выдающийся организатор, крупный государственный деятель, с настойчивой заботой оберегающий интересы и достоинство Московской державы. Тем не менее, традиционная точка зрения, основываясь на том, что Иван III упорно называет свои владения своей «вотчиной», признает и в нем не «верховного правителя русского народа, а только наследственного хозяина, территориального владельца русской земли» (Ключевский).

Термин вотчина или отчина широко применялся и в киевской Руси, т. е. в вечевую эпоху, когда князья и помыслить не могли о том, чтобы быть территориальными владельцами своих княжений. Вотчина или отчина в применении к княжению означала в то время только то, что оно перешло к данному князю от его отца. Но именно в таком смысле, а не в каком-либо другом, называл Русскую землю своей вотчиной и великий князь Иван Васильевич III, а также и внук его, царь Иван Васильевич Грозный. Для последнего, в точном соответствии с исконным словоупотреблением, слово «вотчинный» государь означает наследственный и в этом смысле противополагается «посаженному», т. е. выборному, монарху. «Наши государи, говорят в 1562 г. московские бояре литовским послам, самодержцы, никем не посажены на своих государствах; а ваши государи — посаженные государи; так который крепче — вотчинный ли государь или посаженный, сами посудите». Нет, следовательно, никаких оснований вкладывать в выражение «вотчинный государь» частновладельческий смысл, не находящий себе опоры в документальном историческом материале.

Не частновладельческая претензия, а широкая национальная программа нашла себе отражение в словах Ивана III, когда он упорно настаивал на том, что «не то только наша отчина, которые городы и волости ныне за нами: вся Русская земля из старины от наших прародителей наша отчина». Этими словами формулировалась программа дальнейшего собирания русской земли, стремление объединить все исторически русские земли, в том числе «Киев и Смоленск и другие городы и Литовскую землю всю», под властью исконной русской династии. К окончательному разрешению столь широко намеченной национальной задачи русская государственность заметно приблизилась только во второй половине XVIII в.

Московские государи не только потому не могли остаться простыми хозяевами своей территории, что сама жизнь силой вещей, в связи с ростом Московского государства, ставила их лицом к лицу с задачами чисто государственного масштаба и порядка, но и еще потому, что уже первыми более или менее ощутительными своими успехами Москва была в значительной степени обязана активной и сознательной поддержке, которую земские силы оказали делу собирания русских земель. Одно наличие подобных сил должно было непрестанно напоминать князьям о коренном различии, существующем между хозяйственными распоряжениями в сфере их чисто личных частновладельческих интересов и московской княжеской, а затем и великокняжеской, политикой.

При современном состоянии исторических знаний становится уже трудным защищать бывшее когда-то общепринятым мнение, что первые князья, появившиеся в Междуречье, устраивались здесь на сыром корню, и что край обязан своим процветанием исключительно их устроительной работе. Но еще труднее не заметить той выдающейся роли, которую местные земские силы, бояре и духовенство сыграли в основном и исходном факте всей московской истории; в деле образования из маленького удельного княжения — «великого княжения всея Руси».

Идейно и материально заинтересованные в росте Московского княжества, бояре были в то время «вольными слугами» князя, связанными с ним только личным договором. В любой момент со своими вотчинами они могли перейти на службу к кому хотели, и именно эти «вольные слуги», без всяких понуканий и угроз и вне каких бы то ни было рамок крепостного уклада, явились вернейшими помощниками московских князей в трудном деле собирания земли. Многие крупнейшие приобретения Москвы были сделаны во время, малолетства московских князей, — Дмитрия Донского и Василия II — и явились, таким образом, успехами, которым Москва всецело оказалась обязанной своему боярству. В ответственейший момент московской жизни, когда многое из достигнутого ставилось на карту, во время междоусобной борьбы Василия II со своим дядей, ее исход был решен поведением боярства, решительно склонившегося на сторону «прирожденного» московского князя. Даже в борьбе с правом боярского отъезда последнее слово принадлежало не московским государям, а самим вольным слугам, в своем громадном большинстве никогда и не мыслившим этим правом пользоваться. В 1537 г., в малолетстве Грозного, бояре московские взяли клятвенную запись с последнего и вместе с тем единственного в то время удельного князя Владимира Андреевича в том, что он не только не будет принимать к себе служилых людей великого князя, но и обязуется извещать бояр о всех охотниках до подобного рода переездов.

Так же активно, добровольно и вполне сознательно поддерживало московских князей в их объединительной политике и духовенство. Хорошо известна роль, сыгранная в этом направлении митрополитом Алексеем, этим не только выдающимся Иерархом церкви, но и крупнейшим московским государственным деятелем, а также преподобным Сергием Радонежским. Следуя за этими высокими авторитетами, духовенство деятельно помогает делу московского государственного строительства. Оно поддерживает московских князей в Орде, неоднократно заявляет о своей готовности освободить, в случае необходимости, московского князя от клятв, данных им своему политическому противнику, и «взять грех на себя», грозит интердиктами — «если вы не признаете власти великого князя... и вы не будете христианами и все церкви в вашей земле затворятся по указау нашего смирения» — и, наконец, фактически эти интердикты налагает. Когда неудачливый соперник Ивана Даниловича Калиты князь Александр Тверской бежал в Псков, митрополит наложил запрещение на псковские церкви, и тверскому князю пришлось искать убежища в другом месте.

Московские князья не могли не оценить роли, сыгранной их вольными слугами — боярами и духовенством. Еще Семен Гордый завещает своим детям «слушать митрополита, такоже старых бояр, кто хотел отцу нашему добра и нам», слушать, «для того, чтоб свеча не угасла». Таким образом, в мыслях Семена Гордого сознание преемственной связи в делах поколений тесно связано с национальными заслугами духовенства и бояр. Ту же мысль, но с большей определенностью выскажет и Дмитрий Донской: «бояр своих слушайте, прикажет он своим детям, без их воли ничего не творите», а обращаясь непосредственно к боярам, прибавит: «с вами держал я русскую землю, с вами мужествовал на брани, укрепил великое княжение, защитил свою вотчину, под вами держал города, и великие области, с вами делил скорбь и радость, и почитались вы у меня не боярами, но князьями земли моей».

Дмитрий Донской, приказывавший своим детям без вола бояр ничего не творить, очевидно, исходил из представления о том, что дело государственное есть не только дело государево, но и земское. Так, задолго до смутного времени и совершенно независимо от его тяжелых уроков, зреет в сознании московских людей и московских государей эта идея земского государственного строительства, оставшаяся одной из наиболее основных политических идей всей московской эпохи. До какой степени мысль о «великом земском деле» глубоко проникла в сознание московских людей, видно даже из такого, казалось бы, предельного проявления царского самоуправства, каким явилась опричнина Грозного царя.

Царь Иван Васильевич, в полемике с князем Курбским усиленно проводивший новый взгляд на самодержавие московских государей и связывавший с этим понятием представление не только о внешней независимости власти от какого-либо иноземного владыки, но и о внутренней ее неограниченности, на деле, когда ему пришлось приступить к проявлению этой неограниченности, счел для себя возможным выступить открыто в качестве самоуправного государя только в пределах выделенной им для себя «опричнины», т. е., говоря языком удельного времени, в рамках своего «вдовьего выдела». Вся же остальная земля и в его представлении оставалась по-прежнему «земщиной» и находилась в управлении «земских бояр», которые делами «земщины» ведали по старине и докладывали государю только «ратные вести и земские великие дела». В точном соответствии с господствовавшими в его время политическими понятиями Иван Грозный, противополагая свою опричную часть всему национальному и государственному земскому целому, титуловал себя просто князем московским, даже не великим, а титул «великого князя всея Руси» предоставил поставленному им во главе земщины опереточному царьку, крещеному Касимовскому хану Симеону Бекбулатовичу. «Тебе, великому князю всея Руси, писал в своих челобитных, обращенных к главе ненавистной ему боярской земщины, Иван Грозный, холоп твой Иванец челом бьет».

Московская Русь сумела связать свое понимание земского дела не только с правами «боярского синклита», но и с значительно более широкими формами участия земских сил в деле государственного строительства. С 1471 г. московские государи начинают привлекать к разрешению важнейших вопросов, наряду с высшими иерархами церкви и думными людьми, также и «воевод и воев своих». С половины XVI в. такие собрания делаются более частыми, а вместе с тем постепенно расширяется и их состав, начинающийся приближаться к выборному представительству различных «чинов» московского царства. Навстречу фактам этого порядка идет и боярская публицистика XVI в. и публицистика кругов, близких по своим политическим взглядам к боярской среде. Эта публицистика настаивает на том, чтобы для приведения Московского царства «во благоденство» великий государь собирал «всенародных человек», держал при себе «вселенский совет... из всяких людей, из всех градов и из уездов градов тех». К концу XVI в. мысль об участии в государственном строительстве «всей земли» не только вполне окрепла, но и неоднократно была самым ясным образом официально формулирована. Когда посол Стефана Батория заговорил с боярами о вечном мире, то бояре ответили ему: «это дело великое для всего христианства, государю нашему надо советоваться о нем со всей землей». И когда в 1598 г. угасла на московском престоле Рюрикова династия, патриарх и окружающие его решили, что только «вся Российская земля» в достаточной степени авторитетна, чтобы «мысль и совет свой объявить, кому на великом преславном государстве государем быть».

К тому времени, когда в сознании людей Московского царства идея «всей Земли» приняла вполне осязательные формы, крепостной общественный строй был уже в свою очередь в значительной степени сложившимся. Этот строй, таким образом, сам по себе еще не обращал людей московского царства в «хозяйственную статью» обширного государева частного владения. Различные чины; московского царства, превратившись в «невольных слуг» великого государя, продолжали оставаться активными участниками «великого государева и земского дела».

Не обращал московских людей в бессловесных рабов и тот факт, что служившие великому государю полагали, что «государь осиян Божьей благодатью» и, что «без государя быть никак невозможно».

В божественном происхождении царской власти не сомневалось московское боярство, и, тем не менее, царь Иван Васильевич Грозный имел, по-видимому, серьезные основания писать Курбскому, что «бояре и князья снимали с него власть». Царский Судебник содержит в себе слишком явные следы формального ограничения царской власти, которое удалось провести «избранной раде», чтобы приписать упреки Грозного его привычке сгущать краски, когда дело шло о тех, кого он считал своими недругами. Во всяком случае, у бояр имеется ясное представление и о своих интересах, и о своих правах. По их мнению, сам «Господь повелел царям царство держати и власть имети с князьями и с боярами». В письмах Курбского, когда он укоряет Грозного за то, что тот «затворил свободное естество человека, аки во адове твердыне», мелькает даже идея о естественном, прирожденном человеку, праве. Однако не в естественном субъективном праве пытается боярство найти опору для своих притязаний, а ищет ее в установлении принципа законности управления, в нормах объективного обычного права, связывающих царское усмотрение. При этом конечную гарантию своих личных и имущественных прав боярство видит в том, чтобы противопоставить царской опале «праведный суд царя совместно с боярами своими».

Московская знать упорно и умело борется за свою программу. Она не только идейно сопротивляется новой политике московских государей, начавших искать в XVI в. социальную опору в лице среднего и низшего слоя служилых людей, но не останавливается даже перед тем, чтобы путем длительной и сложной интриги добиться, наконец, того, чтобы на московский престол сел боярский царь. Получив, таким образом, возможность снова поднять свой голос, на время замолкнувший в страшную эпоху казней Грозного, ломавших традиции и бытовые устои московского боярства, бояре немедленно снова вернулись к своей любимой мысли о судебных гарантиях личной и имущественной неприкосновенности от царского произвола. Василий Шуйский по боярскому настоянию в специальной «крестоцеловальной записи» обязался никого не казнить и ни у кого не отнимать имущества, «не осудя истинным судом с боярами своими». Это был последний и кратковременный момент боярского торжества. Русь боярская к тому времени уже довольно решительно переделывалась в Русь дворянскую.

По мере перехода руководящей социальной роли к массе московского служилого люда политическое миросозерцание именно этой массы и начинает естественно все более и более оказывать влияние на взаимоотношения общества и государства. Одна из причин ошибочных суждений о Московском царстве заключается, несомненно, в том, что развитию политических взглядов служилого люда историческая наука стала уделять больше внимания только сравнительно недавно.

Еще в середине XVI в. устами своего публициста, Ивашки Пересветова, служилые люди выступили против притязаний княжат и боярства в защиту самодержавной власти московских государей. У Пересветова есть свой политический идеал, — это турецкий султан Махмет, который «кожу с бояр своих, с живых, сдирает, а воинство свое тешит и веселит». Поэтому и московскому государю Пересветов предлагает «злых вельмож огнем жечь и иной лютой смерти предавать», считаться не с породой, а с выслугой и «воинов своих к себе припускать близко, во всем им верить, выслушивать все их жалобы, любить их как отцу детей своих и быть к ним щедрым». Имея в своих руках воинство, заключает Пересветов, царь, подобно султану Махмету, сможет «вельмож своих всячески искушать и боярами своими тешиться как младенцами».

Предлагая царю поддержку со стороны воинства, ратуя за усиление власти государя, Пересветов, быть может, сам того не замечая, связывает тем не менее служение самодержавному царю с весьма определенной социальной программой. Правда, Пересветов не ставит вопроса, как надлежит поступать «воинству», если царь этой программы не примет, но вместо него такой вопрос не замедлила поставить перед воинством сама жизнь. Во всяком случае, совершенно очевидно, что и Пересветов не представлял себе «воинство», поддерживающее самодержавную власть, за бессловесных рабов. Пересветову в свою очередь не чужда идея прирожденных неотчуждаемых прав человека: «Бог, говорит он, сотворил человека самовластным».

Как «самовластные» и поступили служилые люди, когда они под начальством Прокопия Ляпунова пошли бунтом против боярского царя Василия Шуйского. Дальнейшие выступления служилых людей с еще большей ясностью не замедлили показать, что поддержка, которую они оказывали самодержавной власти, далеко не была безоговорочной. Московские служилые люди в этом отношении — прямые предки Российских дворян XVIII в., не раз заставлявших центральную власть считаться со своей организованной воинской силой.

Каждую весну, по ратным вестям, значительная дворянская поместная армия, направляясь с севера на юг для обороны южных украинных рубежей от угрожающих ей вражеских набегов, на сравнительно продолжительное время сосредотачивалась в Москве. Во время этих сборов дворянство без особого труда находило общий язык не только между собой, но и с торговопромышленными кругами Москвы. Особенно многочисленными были весенние съезды поместного дворянства в 1637, 1641, 1645 и 1648 гг. С юга шли грозные вести, Москва жила в тревоге, вся надежда была на помощь со стороны ратных людей. Именно этими моментами, сознательно стремясь извлечь выгоду из создавшегося для центральной власти затруднительного положения, и пользуется вооруженное дворянство для того, чтобы совместно с зажиточными денежными кругами московского посада обратиться к верховной власти со своими челобитными.

Служилое поместное дворянство и независимо от внешней обстановки представляло из себя весьма внушительную силу. Достаточно сказать, что по переписи 1678 г. населенные дворы, принадлежащие дворянству, составляли 54,1% всех дворов, числившихся в Московском государстве. Когда такое дворянство обращается к верховной власти со своими челобитьями в Москве, превращенной в дворянский вооруженный лагерь, то для обеих заинтересованных сторон не может существовать никаких сомнений в том, что, несмотря на всю их традиционно униженную форму, за дворянскими просьбами скрывается нечто очень похожее на ультиматум. Понимают это, конечно, в первую очередь и сами челобитчики. Нижегородец, сын боярский Прохор Кобецкий, в письме к своему отцу изображаете подачу подобной челобитной в 1641 г., в чем он сам принял участие, почти как военный бунт. «Земля встала, пишет он, и смятенье стало великое», идет «мирская молва про бояр, что боярам быть побитым».

Самое содержание челобитных обращенных к великому государю весьма любопытно. Вошедшие сравнительно недавно в ученый оборот, эти челобитные первой половины XVII в. оказываются по своему содержанию тесно связанными одна с другой. Эта внутренняя преемственность дворянских петиций — лучшее доказательство того, что политические пожелания поместной служилой среды первой половины XVII в. являются результатом не каких-либо внешних причин, а политическими и социальными формулами, за которыми стоит длительная традиция политической и социальной мысли и практики. «Бунташный» 1648 г. к дворянской идеологии не прибавил ничего нового.

«Дворяне московские и жильцы, и дворяне, и дети боярские разных городов, и иноземцы, и гости, и гостиные, и суконные, и всяких разных сотен и слобод торговые люди», весь этот импозантный по своему социальному составу обычный состав челобитчиков, обращаясь к царю со своими пожеланиями и жалобами на обиды со стороны сильных людей, бояр и воевод, ни на минуту не обманывает себя тем, что царь будто бы об обидах сильных людей ничего не ведает. Со своими горькими упреками челобитчики обращаются непосредственно к царю. Перед великим государем, не желающим «царского суда и гнева пролита на злодеев», просители воскрешают картину смутного времени со всеми скрытыми в ней угрозами. Уже теперь, утверждают челобитчики, весь народ потерял веру в царя. Злодеи-бояре, покровительствуемые царем, довели до того, что «возбудили царя на народ и народ на царя». Таким языком с царем говорить консервативнейшая общественная середина, цвет московского поместного войска, наиболее надежная опора трона, те люди, которые еще недавно, вместе с черными тяглыми мирами на своих плечах вынесли русскую землю из ужасов смутного времени.

Одна челобитная 1648 г., которую сохранил для потомства шведский резидент Поммеринг, сочтя ее достойной внимания шведского правительства, указывает даже царю, что он не только царь «Божьей милостью», но и «волей народа», и что это вместе взятое налагает на него такие обязательства, нарушение которых равносильно «клятвопреступлению». «Твое царское величество, как и твоего царского величества царь-отец... от Бога и всего народа быль поставлен и избран государем и от них тебе меч злым на казнь и добрым на милость был вручен».

Среди челобитных, поданных великому государю вооруженным дворянством, имеется еще одна Челобитная 1648 г., опубликованная впервые только около года тому назад (М.В. Шахматовым). В ее словесной форме, в беспорядочной раскиданности мыслей, еще теперь чувствуется гневный шум московской улицы, крики разбушевавшейся толпы. Самое содержание челобитной, однако, почти целиком традиционно, в нем есть по существу только одно новое важное пожелание: просьба о созыве царем земского собора, и вместе с тем она, естественно, опускает то, чего дворянство успело уже добиться благодаря настойчивым выступлениям прежних лет. Она и интересна главным образом традиционностью своего содержания и вместе с тем требованием о созыве земского собора. По-видимому, «челобитная мира к царю Алексею Михайловичу от 10 июня 1648 г.» и есть та челобитная, которая послужила причиной созыва земского собора, составившего знаменитое «Уложение царя Алексея Михайловича» и в существовании которой сомневался В.О. Ключевский, полагавший, что при новых царях «приказная подделка под народную волю стала своего рода политической фикцией».

«Челобитная мира», кроме пожелания о созыве земского собора, в согласии с другой челобитной 1648 г. (Поммеринга), выражает дальше пожелание, чтобы царь «судей неправильных истребил», а «недоумелых» отставил и выбрал бы судей правильных. Если же царь этого не сделает, то пусть он тогда передаст государственное дело «мирским людям» и «мирские люди выберут промеж себя в судьи правильных и рассудительных людей». Тогда и «ему Государю, будет покой от всякой мирской докуки и сможет он ведать о своем царском венце», и бояре найдут в своих домах покой от ратных дел и забот по управлению, чем они так не любят заниматься.

Начавши с программы Пересветова, дворянство, таким образом, силой вещей, в обстановке, сильно напоминающей выступление дворянских гвардейских полков XVIII в., оказалось вынужденным для защиты своих прав и интересов сделать из этой программы такие выводы, которые по своему радикализму далеко оставили за собой пожелания даже наиболее оппозиционно настроенной части боярства. Идеи «вселенского собора» и «истинного суда», гарантирующего земские интересы от царских ошибок и произвола воевод, оказались у дворян XVII в. общими с боярской оппозицией XVI ст., хотя и наполненными новым содержанием. «Вселенский собор» по мысли дворянских челобитных должен быть собран для того, чтобы царь ознакомился с нуждами служилых и посадских людей, а «истинный суд» — это не «праведный суд царя с боярами своими», а или суд тех правильных людей, «кого в судьи ему, государю, Бог известит», т. е. назначенных царем по своему выбору, без совета со стороны бояр, или же суд выбранных «миром» «праведных и рассудительных людей». Но поместное дворянство вместе с посадским московским миром идет и дальше. В крайнем случае, они предлагают царю взвалить на мирские плечи все трудное дело государственного строительства, а самому только царствовать, но не управлять.

Можно как угодно оценивать наивную дилемму, предложенную служилыми людьми московскому царю в 1648 г., — или управляй нами умело и справедливо, или предоставь все дело управления мирским людям, — но, во всяком случае, за ней стоит психология не пассивных участников государственной жизни, а активных его строителей, людей, не только покорно ждущих указаний от великого государя, но и сознающих свою мирскую ответственность перед «землей». Эти люди отчетливо представляют себе государственное строительство, как «великое государево и земское дело», сознают свою принадлежность к земле-миру, выступают перед царем «от всего мира», от «всего всенародного множества» и считают морально общественным грехом уклоняться не только от государевых, но и от своих земских обязанностей. И мысли этих людей тем убедительнее, что за ними в прошлом уже стоял удачный опыт самостоятельного государственного строительства.

Итак, тот факт, что все чины московского государства были прикреплены к службе или тяглу, не исключал того, что многое и существеннейшее московские люди делали для «благоденства» московского царства вне каких бы то ни было рамок крепостных государственных повинностей, не только не дожидаясь указаний сверху, но напротив сами являясь инициаторами целого ряда важнейших правительственных мероприятий.

В то время как московская знать, а потом и служилая масса, выступала на верхах жизни в качестве активной ее участницы, внизу, в области будничного государственного строительства, «государство и земское дело» трудолюбиво и успешно выполняли тяглые сельские и городские люди, «государевы сироты».

На местах и до земской реформы Грозного фактическая администрация находилась не в руках «кормленщиков» — наместников и волостелей, — кормившихся от своих дел и потому, в заботах о своих прибытках, заинтересованных в том, чтобы, судные дела, в частности, «разбои и грабежи» в их округе не переводились, — а в руках тех выборных от сельских и городских миров, которые присутствовали на суде великокняжеских и царских «кормленщиков». Неудивительно, что к Грозному царю со всех сторон летят мирские челобитья, докуки великие и слезные жалобы, в которых «государевы сироты» ставят государевых наместников на наивном языке того времени на одну доску со стихийными бедствиями, ворами и разбойниками: «твои, Государь, волости, пишут они, запустели от мора и поветрия, от лихих воров и разбойников и от твоих государевых наместников». Царь внял молениям своих «сирот» и отменил кормления, но под условием, чтобы местные миры тот корм, который раньше шел наместникам и волостелям, переложили на деньги и передавали непосредственно в государеву казну, а все расходы по местному управлению помимо того взяли на себя. Миры охотно пошли на этот двойной расход, лишь бы только избавиться от опеки со стороны «государевых наместников». Так по инициативе, шедшей снизу, от тяглых миров, Иван Грозный освободил существовавшее и до того земское самоуправление от давившего на него сверху института кормленщиков.

Необходимо отдать справедливость земским мирам. Опираясь на свой исконный опыт, хотя и озабоченные в первую очередь вопросами финансового порядка, тем, чтобы «государевы подати сходились сполна, и чтобы государевой казне ни в чем убытка не было», они, в общем, умело и для своего времени весьма широко повели дело местного управления. Выборные люди земских миров, за вполне естественными исключениями, действительно отвечали представлению о «лучших людях». Говоря языком той эпохи, это были «не воры и не бражники, не горланы и не ябедники, собой добрые, душой прямые, лицом красные и животами прожиточные».

Размеры самоуправляющихся миров были весьма различными. Это могли быть отдельные города-посады, и отдельные крестьянские волости, и соединения нескольких подобных волостей, и, наконец, всеуездные миры, состоящие из города и его уездной округи. В зависимости от величины самоуправляющегося мира менялся и круг задач, подлежащий его ведению. Во всяком случае, деятельность мира никогда не ограничивалась одними только тягловыми заботами. Земские выборные люди ведали также местную полицию и суд, называли новых тяглецов на пустующую землю, давали новопорядчикам льготы, заботились о проведении дорог, строили церкви и снабжали их причтом, иногда брали на себя даже заботу о духовном образовании будущего дьякона или священника, энергично боролись с пьянством, ведали, всеми мирскими угодьями, не находившимися в чьей-либо частной собственности, защищали интересы мира или отдельных его членов в правительственном суде, посылали земских ходоков в Москву, обращались к самому царю с докуками великими и т. д.

Не следует, конечно, идеализировать деятельность земских миров, в ней были и свои теневые стороны, были ссоры и распри, для разрешения которых сами миры обращались к помощи со стороны агентов центральной власти, но, во всяком случае, большая ошибка думать, что на свои обязанности по местному управлению местные люди смотрели только, как на новую тяжелую повинность, возложенную на них сверху, и от которой они всячески старались уклониться. Напротив, когда в XVII в. воеводская власть стала все сильнее и сильнее давить на земские миры, соответствующие московские приказы, а также и личная канцелярия царя Алексея Михайловича — «Приказ тайных дел» — оказались наводненными слезными челобитьями миров, умолявших сохранить их автономию и характеризовавших царских воевод в выражениях нисколько не более мягких, чем земские суждения XVI в. о «кормленщиках». К самому выбору своих излюбленных людей, по общему правилу, мирские люди не только не относились апатично, но нередко вокруг этих выборов вскипали настоящие страсти, и возникала ожесточенная борьба между представителями различных местных групп, совершенно так же, как шла нередко ожесточенная борьба и вокруг выборов на должность дворянских уездных «окладчиков», вертевших всеми делами уездного дворянского сословного мира.

В свою очередь и наверху, в приказах и в самом дворце, на земскую работу смотрели, как на серьезное и важное государево дело, к земскому голосу прислушивались, отказ земским челобитчикам принадлежал к числу сравнительно редких случаев московской административной практики, а непосредственное ознакомление с пожеланиями «миров», чтение их челобитных, занимали немалую часть делового дня самого великого государя. Наконец, земская деятельность служила и той школой, которая вырабатывала людей пригодных к деятельности в более широком, общегосударственном, масштабе. Когда дело шло о выборах на земские соборы, избиратели нередко указывали на то, что они выбрали «людей к земскому делу приобыкших». Жизнь поставила, однако, самоуправляющие земские миры и перед задачами еще большего значения.

Московским людям в смутное время пришлось налаживать государственный порядок «без хозяина», и они, опираясь на свой государственный разум и опыт, сумели с этой задачей справиться. Более того, они сумели даже понять, что какая-то доля моральной ответственности за происшедшую разруху ложится не только на оппозиционные верхи общества и на беспокойные низы, но и на устойчивую и консервативно настроенную общественную середину. «Безумное молчание всего мира», молчавшего перед лицом совершившихся прегрешений, и было той морально-общественной неправдой, которая, по выражению одного книжника XVII века, должна была быть теперь искуплена деятельным участием мира в спасении родины.

«Когда порвались старые связи, объединявшие области в общем подчинении Москве, пишет такой знаток Смутного времени, каким был акад. С.Ф. Платонов, тогда получили большое значение связи местные. Без агентов центральной власти настоящей властью стали агенты самоуправления. Правительственные распоряжения заменились постановлениями местных миров... Местная самоуправляющаяся община со своей выборной земской избой послужила как бы основой, на которой возникал сначала всесословный совет всего города, а затем и совет нескольких городов, образуемый выборными из всех слоев населения, именно — духовенства, дворянства и тяглых людей».

В обстановке и ужасах Смутного времени «мир» справился с выпавшей на его долю ответственнейшей задачей. Он не только на собранные им средства создал земскую рать, но он сумел еще во время «безгосударное» создать и авторитетную власть — выборный «совет всей земли». «Вся земля» неотлучно следовала за ратью, присутствовала и при освобождении Москвы от поляков и разошлась для того, чтобы выбранный немедленно после этого новый земский собор, другими словами, снова «вся Земля» покончила с междуцарствием, избравши на престол Михаила Федоровича Романова. Но и при царе, в первые наиболее трудные годы его царствования, все важнейшие дела продолжали делаться по «указу великого государя и по всей земли приговору». Первые девять лет собор находился при новом царе безотлучно, и самая мысль о том, что можно было предпринять какой бы то ни было важный государственный шаг без участия «всей земли», показалась бы в тех условиях совершенно невозможной. Когда в 1617 г. английское правительство выразило. желание, чтобы английским купцам было позволено ездить Волгой в Персию, то боярская дума на это ответила: «теперь такого дела решить без совета всего государства нельзя ни по одной статье». С тех пор как вернулся из польского плена патриарх Филарет, земские соборы стали собираться реже, но все же, до середины XVII в. каждый сколько-нибудь крупный вопрос вызывает по-прежнему необходимость испрашивать мнение «всей земли», или же опираться на ее приговор. Даже во второй половине XVII в., когда новые бюрократические порядки стали уже явно брать перевес над прежним земским укладом жизни, московские люди продолжали оставаться при том мнении, что без «всей земли» нет спасения в опасностях. Еще в 1662-1663 гг.; во время голода и денежных затруднений, московские торговые люди говорили великому государю, что одни они этой беде помочь не могут, потому что «то дело великое всего государства, всей земли, всех городов и всех чинов..., а им одним того дела решить не уметь».

Высшей точкой в деле созидания земскими силами порядка, разлаженного Смутным временем, был собор 1648-49 г., составивший Уложенную книгу. Давно уже историки указывали на ту большую роль, которую сыграли земские люди в деле издания Уложения царя Алексея Михайловича. Недавно опубликованный исторический материал с неопровержимой убедительностью доказывает, что эта роль была еще более значительной, чем это до сих пор думали. Самая задача, поставленная перед составителями Уложения, была та, к которой издавна стремились русские люди — учреждение незыблемого правопорядка, гарантированного праведным судом. Цель Уложения в том, чтобы «всяких чинов людем от большого до меньшого чину суд и расправа была во всяких делах всем ровна». Этот суд должен, «не стыдяся лица сильных, избавлять обидимого от руки неправедного».

Земские навыки московских людей оказались столь прочными, что их не могли уничтожить и правительственная централизация, и бюрократизация второй половины XVII в. Более того, они перешли и в XVIII в. Под Петровскими магистратами продолжал жить старый московский посадский сход, и продолжали действовать в интересах посадского мира его излюбленные люди. Сам Главный Магистрат при составлении проекта инструкции для городовых магистратов по собственному своему почину созвал всероссийский съезд представителей от всех посадов, а эти представители, собравшись в Москве, «найдя нужным внести в проект различные изменения и дополнения, сочли недостаточными свои полномочия и отказались дать свои заключения без совета с гражданами своих городов» (А. Кизеветтер).

Таким образом, даже схематический и по необходимости далеко не полный обзор условий, в которых протекало дело государственного строительства в Московскую эпоху, не позволяет согласиться, что это строительство шло исключительно сверху, и что участие в нем московского человека ограничивалось только тем, что он неохотно и лениво исполнял распоряжения, исходившие из хозяйской конторы великого государя. Еще меньше есть оснований полагать, что московские люди были в своем государстве не более как «хозяйственной статьей» или даже «политической случайностью». Подобное утверждение можно сделать только в том случае, если ошибочно принять за фасад исторического здания его обратную сторону.

Рабье обличье современного русского человека не есть его исконная черта. В этом отношении никакой мрачной тени от Московского царства на русское будущее не падает. Царство это строилось двумя встречными процессами, сверху и снизу, причем снизу его строили не бессловесные рабы, а «самовластные» люди. Задача приведения Московского государства во «благоденство», начиная с первых успехов Москвы, неизменно являлась в одно и то же время и «великим государевым» и «великим земским» делом.

Д. М. Одинец