Отживший город лёг вокруг залива,
     К воде прильнул, устало омертвел,
     И джонка в гавань тянется стыдливо
     Взамен былых надменных каравелл.

     Уже ничье не потревожит судно
     Отливом обнажаемого дна,
     И под эдиктом вечным беспробудно
     Почиет в паутинах тишина.

     В названьях улиц тлеет отблеск чести
     Иезуитов и бойцов былых;
     Года и дни свершают бег на месте
     Над чередой строений нежилых.

     Решительно и резко ночь настанет,
     Заполнив каждый угол и изгиб
     На улицах, и дальний выстрел грянет
     Над цитаделью, словно слабый всхлип.

     И шагом женщины идут нескорым
     Тогда, ещё крестясь по временам;
     И сходятся перед пустым собором
     Они, кто были днем незримы нам.

     Они бредут туда, где дремлет Прайя,
     Где всё песком затянуто в порту,
     И ждут, в уме слова перебирая,
     И сами понимают их тщету.

     Шуршат кривых деревьев вереницы,
     О берег море трётся тяжело,
     Таращит город мёртвые глазницы
     И копит в сердце вековое зло.

     Часы на дальней башне бьют уныло,
     И женщины домой брести должны.
     Высокий крест святого Михаила
     Чернеет в блеске меркнущей луны.

     Лишь далеко вверху лучи, как прежде,
     Струит старейший в Азии маяк,
     Подвижнически рассекая мрак
     Для тех, в чьем сердце место есть надежде.