Южнокитайский воздух полон стона:
     Напев разгрузки фрахта так знаком
     Всем кули, от Шанхая до Кантона;
     По трапу — в такт, кто с бочкой, кто с мешком.

     Нещаден стук надсмотрщической трости,
     Однако наступает вместе с ним
     Миг отвлеченья от стыда и злости,
     И труд уже не столь невыносим.

     Они живут и спят на джонках грязных,
     Едят глотком — не важно что, когда.
     А чайные полны поэтов праздных —
     Им тоже ритм нужнее, чем еда.

     «Смотри на звёзды восхищенным взглядом!
     Всё, что живёт — благодарит богов!»
     О нет, не всё; а подтвержденье — рядом,
     От чайной до причала — сто шагов.

     Но кули спят, им ни к чему уловки,
     А что поэт? Покорен ли судьбе?»
     Нет, не сильней, чем висельник — верёвки,
     Поэты жаждут милости к себе.

     И тот, кто приглядится из вселенной,
     Увидит, что в трудах различья нет:
     Из трюма груз выносит раб согбенный,
     Из тишины выносит звук — поэт.

     Для них в одном спасенье и порука:
     Да будет ровен такт и верен счёт, —
     Ведь рухнет кули, не услышав стука,
     Утратив ритм, поэт с ума сойдёт.

     Однако сном ли, нищим ли обедом,
     Но всё же обрываем труд раба, —
     И лишь поэту перерыв неведом:
     Всечасна мука, такова судьба.

     Вовек не знает он труда иного,
     Беснуется в объятьях немоты,
     Но тяжко тащит в жизнь за словом слово:
     Единый ритм — до гробовой плиты.