Ода Праздности (Китс/Витковский)

Витковский:

Ода Праздности

'Они не трудятся, не прядут.'

Трёх человек увидел я однажды^[1]
В рассветной грёзе, — все они прошли
Передо мной, и облечён был каждый
В сандальи и хитоны до земли, —
Фигуры, что на мраморную вазу
Нанесены, — они прошли кругом
И вновь пришли в порядке регулярном,
Дотоле мной не виданы ни разу
И странны мне, — так часто незнаком
10 Бывает скульптор с ремеслом гончарным.

Но отчего, таинственные тени,
Не опознала вас моя душа?
Затем ли, чтоб чредою наваждений
Скользили мимо вы, не разреша
Меня от сна? — Стоял дремотный час,
И Праздность без услады и без боли
Вливалась в ощущения мои;
Я цепенел, и пульс мой тихо гас, —
Зачем пришли вы и не дали воли
20 Остаться мне в моем небытии?

Да, в третий раз приблизились они —
О, для чего? Мне виделось в дурмане
Сонливом, что душа моя сродни
Цветами изукрашенной поляне;
Висел туман, но сладостным слезам
Упасть на землю не было дано;
Сминало рамой листья винограда
Открытое в весенний сад окно, —
О тени! Слёз моих не видеть вам!
30 Ступайте прочь, свиданья длить не надо!

На миг оборотясь, опять ушла
Фигур неторопливых вереница, —
И мне хотелось обрести крыла,
Лететь за ними — я узнал их лица:
Любовь ступала первою из них,
Затем Тщеславье мерной шло походкой,
Отмеченное бледностью чела, —
И третья шла, чей шаг был мягок, тих, —
Я знался с нею, с девою некроткой, —
40 И то сама Поэзия была.

Они ушли — мне крыльев не хватало…
Ушла Любовь — на что тебе она?
Тщеславие? — Оно берет начало
В безумии, и суть его бедна.
Поэзия? — Отрады нет в тебе,
Какую в полднях склонен усмотреть я
И в вечерах, в которых брезжит сон, -
Я покорился бы такой судьбе,
Но как суметь вернуться в те столетья,
50 Когда Маммоной не был мир пленен?

Прощайте! Вам не пробудить меня,
Почиющего на цветочном ложе, —
Мне похвалами не прожить и дня,
Что получает баловень пригожий, —
Пройди, видений строй благообразный,
Останься лишь увиденным во сне
Орнаментом античного сосуда;
Оставьте гений мой в дремоте праздной,
Исчезните, фантомы, прочь отсюда
60 И больше не тревожьтесь обо мне!

Перевод 1997, опубл. 1998

Китс:

Ode on Indolence

'They toil not, neither do they spin.' ^[2]

One morn before me were three figures seen,
    With bowed necks, and joined hands, side-faced;
And one behind the other stepp’d serene,
    In placid sandals, and in white robes graced:
They pass’d, like figures on a marble urn,
    When shifted round to see the other side;
        They came again; as when the urn once more
Is shifted round, the first seen shades return;
    And they were strange to me, as may betide
        With vases, to one deep in Phidian lore.
 
How is it, shadows, that I knew ye not?
    How came ye muffled in so hush a masque?
Was it a silent deep-disguised plot
    To steal away, and leave without a task
My idle days? Ripe was the drowsy hour;
    The blissful cloud of summer-indolence
        Benumb'd my eyes; my pulse grew less and less;
Pain had no sting, and pleasure’s wreath no flower.
    O, why did ye not melt, and leave my sense
        Unhaunted quite of all but — nothingness?

A third time pass’d they by, and, passing, turn’d
    Each one the face a moment whiles to me;
Then faded, and to follow them I burn’d
    And ached for wings, because I knew the three:
The first was a fair maid, and Love her name;
    The second was Ambition, pale of cheek,
        And ever watchful with fatigued eye;
The last, whom I love more, the more of blame
    Is heap'd upon her, maiden most unmeek, —
        I knew to be my demon Poesy.

They faded, and, forsooth! I wanted wings:
    O folly! What is Love? and where is it?
And for that poor Ambition — it springs
    From a man's little heart's short fever-fit;
For Poesy! — no, — she has not a joy, —
    At least for me, — so sweet as drowsy noons,
        And evenings steep'd in honied indolence;
O, for an age so shelter’d from annoy,
    That I may never know how change the moons,
        Or hear the voice of busy common-sense!

A third time came they by: — alas! wherefore?
    My sleep had been embroider'd with dim dreams;
My soul had been a lawn besprinkled o’er
    With flowers, and stirring shades, and baffled beams:
The morn was clouded, but no shower fell,
    Though in her lids hung the sweet tears of May;
        The open casement press'd a new-leaved vine,
    Let in the budding warmth and throstle's lay;
O shadows! 'twas a time to bid farewell!
        Upon your skirts had fallen no tears of mine.

So, ye three ghosts, adieu! Ye cannot raise
    My head cool-bedded in the flowery grass;
For I would not be dieted with praise,
    A pet-lamb in a sentimental farce!
Fade softly from my eyes, and be once more
    In masque-like figures on the dreary urn;
        Farewell! I yet have visions for the night,
And for the day faint visions there is store;
        Vanish, ye phantoms, from my idle spright,
    Into the clouds, and never more return!

Май-июнь (?) 1819