Язык булыжника мне голубя понятней,
     Здесь камни — голуби, дома — как голубятни.
     И светлым ручейком течёт рассказ подков
     По звучным мостовым прабабки городов.

     Здесь толпы детские — событий попрошайки,
     Парижских воробьёв испуганные стайки,
     Клевали наскоро крупу свинцовых крох —
     Фригийской бабушкой рассыпанный горох.
     И в памяти живёт плетеная корзинка,
     И в воздухе плывёт забытая коринка,
     И тесные дома — зубов молочных ряд
     На дёснах старческих, как близнецы, стоят.

     Здесь клички месяцам давали, как котятам,
     И молоко и кровь давали нежным львятам;
     А подрастут они — то разве года два
     Держалась на плечах большая голова!
     Большеголовые там руки подымали
     И клятвой на песке, как яблоком, играли...

     Мне трудно говорить — не видел ничего,
     Но всё-таки скажу: я помню одного,—
     Он лапу поднимал, как огненную розу,
     И, как ребенок, всем показывал занозу,
     Его не слушали: смеялись кучера,
     И грызла яблоки, с шарманкой, детвора.
     Афиши клеили, и ставили капканы,
     И пели песенки, и жарили каштаны,
     И светлой улицей, как просекой прямой,
     Летели лошади из зелени густой!