Письмо Дени Врэн-Люка академику Франции Мишелю Шалю, писаное в тюрьме Мазас
Глубокоуважаемому господину и прославленному академику Мишелю Шалю.
Я пишу вам собственноручно, при том читать писаное моей рукой привычно для вас с давнего времени, в надежде вместе с вами разрешить проблему, которая возникла по причине розыгрыша, ради успеха которого я столь умело сыграл на вашей любви к истории науки, и который столь же неожиданно выплыла наружу в выпусках всех утренних газет. Я не стану вас больше обманывать; но пишу вам с надеждой, что вам достатет душевных сил, чтобы простить меня, подобное прощение могло бы мне вернуть не только свободу, оно воссстановило бы мое доброе имя – чего не так то просто добиться от чиновников даного заведения.
Действительно, влекомый волей обстоятельств от нас не зависящих я, как то справедливо изложил имперский прокурор, я опираясь исключительно на собственные силы, создал письма, которые весьма многие полагали принадлежащими перу Ньютона, Паскаля, Галилео и прочих – те самые письма, что вы долгое время полагали подлинными реликвиями прошлых веков. Если ограничиться только этим, я безусловно виновен, осужден по справедливости, и в настоящее время несу наказание за свои проступки. Но мне хочется напомнить вам о тех заповедях, которые мы обязаны блюсти перед лицом Всевышнего. В самом деле, разве подлинное правосудие имеет право ограничивать само себя простым перечислением фактов? И разве судьям-человекам, имеющим столь же человеческие сердца не вменено в обязанность учитывать все сопутствующие события а также слабость, присущую человеческой натуре? И праведный суд , исходя из всего изложенного выше, не есть инструмент установления истины касательно событий нынешнего времени равно как и относящихся к прежним временам? А если это так, из всего сказанного с неизбежностью следует, что мое смиренное согласие со всеми обвинениями, выдвинутыми против меня прокурором отнюдь не отменяет факта, что я с начала и до конца вдохновляем был чувством патриотизма и защиты национальной чести, во имя торжества научной и исторической истины. Обратите внимание, как логически-стройно была построена моя признательная речь в зале суда. Вам лучше чем кому-либо иному известны обстоятельства, приведшие нас обоих к столь печальному концу и как случилось, что величайшее научное учреждение, в котором вы даже в возрасте 74 лет занимаете одну из ведущих позиций оказалось выставленным на посмешище не хуже чем делает в своих водевилях Фейдо и чтобы затем восстановить закон и порядок (за мой счет, разумеется) передало все дело на откуп холодным служителям правосудия.
Я понимаю, что вы полагаете себя преданным, оказавшись не без моего участия жертвой величайшей мистификации. Но прошу поверить мне, глубокоуважаемый мсье, я никогда в мыслях не имел подвергнуть вас бесчестью. При том, что я заперт в этом месте только лишь потому , что вы потеряли голову, вы предали меня, если можно так выразиться, в результате чего мне остается теперь только писать отсюда письма. Я прекрасно помню тот знаменательный день, когда вы заявили перед всей академии, что все невероятное множество писем, имеющихся в вашем распоряжении никак не могло принадлежать перу одного-единственного фальсификатора, ибо не в человеческих силах написать такое их количество, столь разобразных, демонстрирующих всю силу человеческого гения, а ныне само собой ,полагаете меня одним из самых плодовитых авторов всех времен. Таким образом, если за 7 лет мне удалось составить около 30 тыс. писем принадлежавших, якобы перу более чем 600 авторов, мне в нынешнее время не составит никакого труда с написать еще одно длинное письмо, уже ни под кого более не подделываась. Тюремщики снабдили меня сейчас полагающимся мне по закону количеством чернил и бумаги. Мои пальцы немеют, так как писать приходится впопыхах. Забавно, вы не находите, что я занимаюсь сейчас именно тем, что привело меня за решетку.
Кому, ответьте, стало мои действия причинили малейший вред? Уж никак не вам, имевшему обыкновение выхватывать у меня особо удавшиеся работы так, что потом болели пальцы. Я повторю вам сейчас то, что уже говорил прокурору – ничто из ваших математических свершений или исторических изысков не снискало вам такой громкой славы. И не моя вина будет в том, что выведенные вами математические доказательства канут в прошлое, а историки будущих поколений неизменно будут связывать ваше имя с той забавной ситуацией, которая разыгрывалась последние три года. Вероятно, так всегда происходит. Вечные истины не могут принадлежать одному лишь счастливому первооткрывателю, в то время как легкомысленный фарс остается с нами даже за гробом, потому что он наш без всяких на то оговорок. Что же касается тех самых 140 тыс. франков, я окупил их вам с лихвой. Не вы ли сами рассказывали судье, как отказались от моего предложения вернуть вам деньги при условии возвращения писем? Как же! Вернуть драгоценные грамоты, писанные Паскалем и Галилео? Оторвать от сердца письма Рабле и Карла V! Не бывать такому!
И точно по таким же причинам высокоученым мужам из французской академии вкупе со своими собратьями из других стран нечего возводить на меня напраслину, ибо никогда раньше не бывало, чтобы 40 ваших «бессмертных» коллег вас слушали с таким жадным интересом, как в те дни, когда вам довелось им прочесть мои же блестяще выполненные письма. И уж куда больше академиков рвалось послушать нашу с вами защиту Паскаля, чем собиралось на доклады астронома Леверье, этого хама, когда он докладывал о своем открытии Нептуна. Более того, с нашей же легкой руки эти самые академикам могли в ежедневных газетах петь дифирамбы великой славе своих предков.
Широкой публике также не на что жаловаться, что бы там ни говорил императорский прокурор, ибо моими стараниями они узнали о величайших научных открытиях 17 века, до того времени незаслуженно забытых. Уже за это одно я академии следовало выдать мне достойную награду, а не отправлять за решетку. Более того, я отточил их умения дискутировать, дав заодно наглядный урок, что не следует доверять тому кто завоевал себе мимолетный авторитет, пусть даже этот кто-то состоит в самой академии.
И наконец, никто из великих деятелей прошлого также не может почитать себя обиженным. Ибо я сделал для вящей славы Паскаля и Галилея куда больше, чем историки громогласно объявляющие себя их добросовестными биографами. Из всех вышеперечисленных разве что один имел бы повод для недовольства. Но я со своей стороны также не могу взять в толк, каким образом у Исаака Ньютона, натурфилософа, прославившегосся исключительно благодаря своим выдающимся способностям пускать пыль в глаза, которого не раз и ловили на воровстве идей у своих ученых собратьев, он жеже неизменно отказывал им в удовлетворении, повернулся бы язык обвинить другого человека в плагиате? Да ко всему прочему, его уже 150 лет как нет на свете.
Нет, я не чувствую за собой никакой вины. И наконец, не следует сбрасывать со счетов нашу с вами восьмилетнюю работу, благодаря которой глазам широкой публики явилась подлинная история открытия закона всемирного тяготения, при том что публика эта глубоко невежественна, а история науки да и наука сама по себе интересует ее лишь в в том случае, если обещает обернуться новым чудом техники или очередным скандалом. Хлеба и зрелищ! Действительно, заплесневелой истории никак не под силу конкурировать с полнокровной жизнью нашего времени (со всеми техническими чудесами ему присущими). И посему я отдал себя на службу зрелищах и попытался вернуть к жизни великих гениев прошлого, как если бы они сами были доныне живы и сами отстаивали правоту своих революционных идей. И мне это удалось – нам с вами это удалось, да так как не виделось мне даже в самых безумных мечтах. Безразлично, пожелаете вы это признать или нет, мы с вами работали в неразрывном единстве все эти восемь лет напролет.
Положа руку на сердце, за то что я угодил сюда, в тюрьму Пуасси, мне наверное следует почитать себя счастливчиком. Вне защиты этих толстых стен, жить сейчас куда хуже чем мне в моей камере. Уже после того как жандармы под конвоем вывели меня прочь из зала суда, столица наша подверглась повальному разграблению. Не скрою, мне было приятно узнать, что мои лицемерные преследователи, чьими стараниями я оказался здесь, также попали за решетку. Мы все оказались свидетелями того, как целая нация может погибнуть столь же быстро как отдельно взятый человек, а великая столица превратиться в тюрьму, в мертвецкую. Так под истертыми скамьями судебных присутствий зреют великие силы истории.
Нельзя сказать, что мне хотелось бы видеть в роли моих мстителей именно немцев. Несмотря на все обиды, которые мне пришлось претерпеть по вине Франции, я скорблю о поражении наших армий и осаде Парижа пруссаками. Тем более что немцы более чем кто другой придерживаются подхода к истории, который отвратителен мне более всего – так называемого «научного» анализа исходных документов, как будто бы этот анализ способен произвести на свет нечто большее чем очередной набор всем и без того известных на сотню раз пережеванных сентенций. Так же не откажу себе в удовольствии заметить, что эти «профессиональные историки» как они любят сами себя называть, едва-едва поняли истинную стоимость личной переписки и нигде не публиковавшихся ранее заметок, что раньше использовали вместо набивки, пок ценители вроде нас не показали, сколь высокую цену за это можно получить. Как это обычно бывает, дилетанты указали путь ученым. Первыми, кто понял истинную цену набрноскам Вольтера и мадам Дю Шатле, и прокламациям великих министров времен Людовика XIV были мужчины и женщины как и мы с вами влюбленные в прошлое. Они собирали и складывали эти заметки не для того, чтобы составить из них систему для анализаторства, но просто потому что те были сделаны рукой жившего когда-то гения. Каждый из росчерков, каждая подпись были ценны для них сами собой, только лишь потому что несли в себе память о великом гении, чья рука оставила их на бумаге. Бесспорно, нам всем известно, как легко любовь перерастае тпорой в неуемную жажду обладания, и богачи в погоне за понравившейся вещью готовы взвинчивать цену до тех пор, пока она не перейдет все мыслимые пределы. Стоило только родиться торговле подобными вещами, ныне широко развернувшейся в череде книжных лавок по берегам Сены, задолго после того как денежная ценность подобных документов стала широко известна, так называемые профессионалы во второй раз хватились, что «истина» обретается только в этих бумагах. Я сказал «во второй раз» имея в виду бенедиктинских монахов XVII столетия, знавших толк в подобных текстах, которые за это получили глумливое прозвище «бытописателей». А вот теперь пожалуйста, все историки превратились в бенедиктинцев, прекрасно отдающих себе отчет, что истину можно обрести лишь старательно собирая эти обрывки прошлого. Этим wie es gewesen Menschen не хватает воображения для того, чтобы вдохнуть жизнь в подобные бумаги и предоставить своим давным-давно умершим авторам возможность вновь возбудить вокруг себя яростные споры. Их взгляд на историю это взгляд рутинеров, кропающих свои поделки за деньги ради удовлетворения желаний того, кто им за это платит. Господи, убереги Францию от подобной участи! Хотя, быть может я хватился уже слишком поздно. Они подмяли под себя все научные издания. Издательскому делу скоро придет конец. В Сорбонне воцарился дух слепого подражания пруссакам, так же как их предшественники в XVIII веке слепо шли на поводу у последователей Ньютона. Судьба наша оказалась в руках людей, которые слишком трусливы, чтобы достойно ответить творческому порыву прошлых времен творческим взлетом настоящего. Немецкая наука всех нас отправит в могилу, едва лишь ее хозяева перестанут утюжить Париж своими военными машинами.
И все же разрушение старого дает надежду на возрождение. Наконец-то город вновь оказался в руках у народа. Республика возрождается вновь на обломках империи. Я не стану даже сожалеть о пожаре, охватившем Тюильри и Дворец правосудия. Кое-кто называет случившееся страшной трагедией, ибо в огне погибло множество старинных документов. Быть может, но в то же время подобное аутодафе способно породить собой новую социальную справедливость и более человечный порядок. (ведь то и другое идут всегда рука об руку). Ведь только если историки вынуждены работать частично в отсутствие доказательств, заполняя лакуны собственным воображением – а без лакун никогда не обходится, - и воображение приходит на помощь ради создания полной картины прошлого – только тогда мы в состоянии нарисовать полноценное историческое полотно. Также должен признаться, этот пожар для меня лично был выгоден, так как по уверениям служащих министерства юстиции, в огне погибло все мое следственное дело. В подобных обстоятельствах, согласись вы замолвить за меня слово министру, это реально могло бы склонить его к идее даровать мне помилование.
Вспомните также, что мы земляки, и мой Шатоден прямо граничит с вашим Шартром, пусть мой отец был простым поденщиком, а не зажиточным торговцем как ваш. К счастью, в наших местах нашелся меценат, и благодаря ему я в юности получил возможность несколько лет отучиться в Сорбонне. Но жизнь в Париже требовала денег, и мне пришлось вернуться в Шатоден, чтобы там устроиться на работу в качестве клерка и жениться на местной девушке. Но я всегда питал страсть к наукам. В библиотеке я прочел от корки до корки «Защиту мсье Либри», биографию ученого, обманом присвоившего себе огромное количество старинных манускриптов и скрывшимся затем в Англии. Кстати, вы в Академии заняли именно его место. Но я не собирался становиться вторым Либри, нет я никогда так высоко не метил. Когда жена моя умерла в родах, я вернулся в Париж. Местный библиотекарь отметил в моей карточке: «Трудолюбивый мсье Люка собирается в Париж. Он заслужил свой успех». Однако добродетель и любовь к знаниям для молодого человека в нашей стране отнюдь не составляют гарантии получения хорошего места. Поначалу я попытался устроиться на работу в Императорскую библиотеку, что как раз возводилась тогда на улице Ришелье. Великолепное новое здание! Пусть еще много лет оно гостеприимно распахивает двери ученым. Но в работе мне было отказано, ибо я не умел читать по-латыни и не располагал университетским дипломом. И вот наконец в 1853 г. на меня обратил внимание Летеллье, владелец известного генеалогического кабинета. Его часто навещали отпрыски знатных фамилий в надежде узнать больше о своих предках. Из прошлого, можно извлечь немалый доход если для того сыграть на человеческих слабостях. Так, например, один из моих клиентов по фамилии Дюпра горел желанием во что бы то ни стало доказать свое родство с прославленным канцлером Дюпра. По первости, мне не удалось отыскать в кабинете Летеллье никаких тому доказательств. Но Дюпра немедленно принялся настаивать, приказывать мне, умолять, во что бы то ни стало отыскать для него хоть какие-то доказательства этому. И что мне оставалось делать? Мы живем в эпоху коммерции. В конце концов я предоставил ему в подтверждение этому два письма, принадлежащих перу великого Монтеня. У Дюпра от волнения ладони вспотели до такой степени, что он натянул пару белых перчаток, чтобы взять у меня эти документы. После чего знаменитый антиквар Фейе де Конш опубликовал содержание этих двух писем в своем эпистолярном сборнике, посвященном переписке знаменитостей, как мне показалось, несколько чопорно заметив, что стиль Монтеня в этом письме несколько «небрежен».
Какой же вывод я должен был из этого сделать? Мне вдруг открылись ослепительные возможности, которые таит в себе прошлого. И все же, я и до нынешнего времени мог остаться жалким дителантом, кропателем мелкотравчатых басен, не случись мне подпасть под ваше влияние.
Я навсегда сохраню вам признательность за то, что вы преподали мне, давным-давно уяснив для себя самого, что нет занятия благороднее, чем чем посвятить себя истории науки при тотм что никакая иная часть человеческой истории не свидетельствует столь красноречиво о прошедщих временах как история дерзновений человеческого ума, поставившего себе целью обретение универсального знания. До нашей с вами встречи я копался в мелких перипетиях человеческой жизни, искренне полагая что прожитые годы, любовные похождения и донкихотство всякого рода составляют квинтэссенцию любой эпохи. Ваш кругозор был куда шире. В самом деле, вы не только один из величайших математических гениев нашего времени, вы одних из первых во Франции разглядели подлинную ценность истории, построенной на истине. Не ваша ли монументальная работа по истории геометрической науки привело к благоприятному для вас результату голосования на выборах в Академию наук, не ваша ли эрудиция, отточенная вдумчивым изучением вашей же частной коллекции научных манускриптом и писем, одной из богатейших во Франции, достигла небывалых высот.
Мне же выпала удача пополнить эту коллекцию новыми, никому неизвестными сокровищами. В течение семи лет, каждую неделю я пунктуально появлялся в вашем кабинете, чтобы предложить вам на продажу все новые и новые письма, исходящие из коллекции, принадлежащей некоему отпрыску знатной семьи, обедневшему настолько, что он вынужден был распродавать последнее, что оставалось у него от прежнего состояния – семейные архивы. Среди этих бумаг обретались и те, которые удалось сохранить от революционной вакханалии, ибо хозяин их самым невероятным образом переправил их в Америку морским путем, а позднее они опять вернулись во Францию. (Действительно, чем история невероятней, тем она правдивей, верно?) Более того, я уверил вас, что старик любым путем желает сохранить анонимность, и грозит что если вы посмеете публично объявить откуда берутся бумаги, остаток их немедленно будет продан за рубеж, некоему собирателю редкостей. Это была воистину страшная угроза, ибо подобные письма несомненно разожгли бы мстительные чувства у тех, кто презирал славное прошлое французской науки, и злорадством предвкушал ее скорую гибель в настоящее время. После чего вы в течение последующих пяти лет свято хранили тайну, пока желание во что бы то ни стало поделиться своим достоянием с другми не взяло над вами верх.
Итак, в июле 1867 года вкупе с вашими учеными коллегами вы внимали ораторам, чьи выступления посвящены были двухсотлетнему юбилею Французской Академии наук. Но постойте, ученым мужам явно недоставало сведений, и вот в следующий за тем понедельник, 8 июля 1867 года вы преподнесли академии в дар два письма, писаных рукой Ротру, великого поэта времен Возрождения, и адресованных кардиналу Ришелье. В наше время подобный диалог между властью и разумом показался бы немыслимым, но разве истории не следут поучать нас, в то же время развлекая? Кроме того, из писен этих с непреложностью следовало, что основание французской академии предваряло по времени основание академий в Англии и Италии. Нечего удивляться, что коллеги ваши с энтузиазмом встретили известие о том, что в вашем распоряжении имеются письма Паскаля, доказывающие приоритет Франции в другом вопросе.
В щедрости как в карточной игре, ставки все время возрастают. Итак, на следующем заседании вы продемонстрировали им письмо Паскаля Роберту Бойлю, в котором тот определял закон взаимного притяжения масс пропорциональный квадрату расстояния между ними, а также его заметки о взаимном притяжении массивных тел под действием закона притяжения, и кривые, описываемые ими в пространстве, связав воедино законы движения планет с законами свободного падения тел, и наконец подкрепляя выведенные закономерности наилучшими опытными данными, возможными в то время. Коротко говоря, из них следовало, что именно Паскаль, а не Ньютон открыл закон всемирного тяготения.
Однако ни вы не я в мыслях не имели, как далеко может зайти неблагодарность научного мира, мелкотравчатость мысли ваших коллег и желчная зависть wie es gewesen Menschen. Уже на следующем заседании кто-то из ваших коллег поставил под сомнение сам факт, что Паскаль смог бы так безукоризненно разрешить вопрос о всемирном тяготении не имея доступа к ньютоновским выкладкам. Другой столь же яро отрицал возможность, будто бы Паскаль в состоянии был вывести коэффициенты планетарных масс не располагая к тому опытными данными, которые стали известны уже после его смерти. Когда в тот день вы возвратились из академии, лицо ваше пылало, а на висках под кожей вздулись вены. Уж кто и как не относился бы к вашим математическим выкладкам, никто и никогда не ставил под сомнение вашу честность. Математическая наука весьма нетороплива, ей ничего не стоит подождать, пока ее справедливостью не проникнуться даже самые неповоротливые умы. Письма же эти затрагивали вашу научную честь, и вопрос этот не терпел отлагательств.
Подумайте, как смог бы я, втравивший вас в эту историю с письмами ныне бросить вас одного? И это при том, что моих личных знаний стало уже недоставать, мне срочно потребовалась ваша помощь. И вы же самым великодушным образом одаривали меня таковой. Вы и никто другой постоянно подсказывали мне, какие документы следует искать в безбрежной коллекции старика. Вы же твердили мне, что внимание к мелким деталям есть ключ кустановлению подлинности. Вы сами брали в руки перо, чтобы продемонстрировать мне, каким образом Паскаль имел обыкновение ставить подпись. Каким образом он же ставил черточки над «t» и точки над «i». И вот, извольте видеть, я в ответ предоставил вам документы, свидетельствующие о том, что Паскаль к концу своей жизни лично уведомил Ньютона о своих открытиях. А Ньютон как всем вокруг известно, был непревзойденным докой по части воровства чужих идей.
Вы предоставили академии и эти документы, плод переписки величайших гениев Англии и Франции во времена величайшего научного расцвета. Вашим слушателям следовало бы принять их с благоейным восторгом, но нет, они повлекли за собой новую череду споров. Знатоки творчества Паскаля заявили, что почерк письма не совпадает с его рукой. Они также заметили, что в год смерти Паскаля, Ньютону исполнилось всего лишь 11 лет. Они же заявили что Паскаль никак не мог пользоваться в качестве аналогии мухой, плавающей на поверхности кофе (как то сделано было в одном из писем), т.к. кофе стали пить в Париже 20 лет спустя после его смерти. И наконец они заявили, что если уж у Ньютона был предшественник в этом вопросе, им не мог быть никто иной кроме Галилея.
На каждое их возражение у нас с вами находились ответы, В обширной стариковской коллекции мне удалось отыскать письма Анны Эскоу, матери Ньютона, в которых она благодарила Паскаля за благожелательность к ее юному сыну. Так же вам удалось доказать, что кофе уже был известен в 1650-х. И наконец вы предоставили корреспонденцию между Галилеем и Паскалем, в которой первый снабжал второго (в те времена также 17-летнего юношу) своими данными касательно движения планет, еще не известными широкой публике.
Но вместо того, чтобы заставить критиков замолчать, эти свидетельства вызвали новую волну скептицизма. Английские исследователи в свою очередь заявили, что мать Ньютона никогда не подписывалась девичьей фамилией и в английских архвивах не сохранилось ни малейших следов переписки между французскими исследователями и 11-летним Исааком. Итальянские же исследователи со своей стороны заявили, что в момент которым помечено было письмо, якобы принадлежащее перу Галилея, пизанский астроном был практически слеп, его почерк опять же не совсем походил на почерк автора письма и наконец – он никогда не писал по-французски. И вновь за нас с вами выступили материальные свидетельства и здравый смысл, ибо нам удалось доказать, что Ньютон не только обездолил Паскаля, но и систематически уничтожал всю корреспонденцию, могущую привести к его разоблачению, что Галилей предвидел открытие закона всемирного тяготения, но предпочел это скрыть, но он лишь изображал слепоту, а письмо было французской копией снятой с итальянского оригинала. (Не спорю, письмо на итальянском языке ,которое мы предоставили позднее не согласовывалось с правилами орфографии XVII века, но только лишь потому, что письмо являло собой более позднюю по времени копию). Ваши враги – в особенности Ле Верье, - обвиняли вас в одержимости навязчивой идеей и подступающем старческом слабоумии, но никто из тех, кто собвственными глазами видел, как вы стоя на кафедре этого величестеннейшего из учреждений, сводя воедино цепочку свидетельтв, не смог бы усомниться, что вы не потеряли ничего из данного вам природой.
И вот наконец 5 апреля 1869 года академия наконец присудила вам победу, когда постоянный секретарь Эли де Бомон объявил, что «Наилучшим свидетельством подлинности документа представляется глубокая внутренняя убежденность, которая усиливается по мере его прочтения». Это был момент высочайшего торжества – внутренняя убежденность в Академии наук торжественно заявила о себе. Но не успело закончитьсяутро, как заявил о себе некий черезчур старательный господин, обожающий совать нос в чужие дела, этакая пятиминутная научная знаменитость, которой некуда девать свободное время, настрочивший донос, адресованный академии, в котором доводил до сведения академии, что некие пассажи, принадлежавшие перу никому не известного морского инженера XVIII века совпадали как две капли воды с пассажами, извлеченными из писем Паскаля к Бойлю. Как же вам предстояло выпутываться на этот раз?
Я помню как в тот день, явившись к вам домой, я нашел вас с состоянии полного отчаяния. Не удастся ли мне разыскать в стариковской коллекции нечто, способное отмести эти новые обвинения? И мне это удалось. Я сумел отыскать новую порцию писем, из которой неукоснительно следовало, что этот всеми забытый морской инженер восемнадцатого столетия на короткое время получил допуск к архиву неопубликованных писем принадлежащих перу величайших гениев семнадцатого века, и беззастенчиво скопировал их. В самом деле, кому бы пришло в голову, что гений каким без сомнения был Паскаль, снизошел бы до мелкого литературного воровства у всеми забытого морского инженера? Вполне во вкусе ученого, подвизающемуся на поприще геометрии, вы посчитали логическую стройность главным и неизменным доказательством своей правоты. Но откуда же вам было знать, что эта логическая стройность сфабрикована искусственно, специально в расчете на вас? Не ваш ли ненаглядный Паскаль написал однажды что «Математики, основывясь на принципах своей работы не выведут ложных следствий... [при том] что могут не заметить того ,что находится перед носом». В самом деле, что может быть логичней беллетристики? А потом вы предали меня.
Вспомните, что говорил на суде адвокат – признание факта мошенничества возможно лишь в том случае, если подозреваемый применил некий способ действий способный ввести в заблуждение жертву, принявшую действенные меры предосторожности чтобы этому противостоять? Но положа руку на сердце, дорогой мсье, о каких мерах предосторожности можно вообще говорить в вашем случае? Если вы и вправду верили в аутентичность искомых писем, каким образом вы могли их у меняпокупать по столь смешным ценам? 30 тыс. писем за 140 тыс. франков, это едва ли не 5 франков за письмо. Уж никаким образом не цена за подлинные манускрипты, писаные рукой Паскаля, Галилея или Ньютона. Вы же искушенный коллекционер. Если вы действительно верили в подлинность этих манускриптов, прокурор должен был требовать вас, а меня упечь за решетку! А если вы полагали их фальшивкой, то в соответсвии с законом, мошенничество не имело места ибо я никоим образом вас не обманывал. Вы же специалист в области формальной логики, и не можете не видеть что ни в том ни в другом случае меня не в чем обвинить.
Я излагаю вам эти свои умозаключения вовсе не потому, что пытаюсь вас укорить задним числом, в том, что вам следовало отвергнуть предлагаемые вам письма. Напротив! Вы были совершенно правы, с энтузиазмом приветствуя их появление. Мои работы никоим образом не были банальным мошенничеством, они являли собой нечто близкое истине, подобие ей. Они представлят собой выписки из подлинных текстов, которым придан был эпистолярный вид. Что есть история если не повторение прошлого. Я никоим образом не возьму на себя смелость утверждать, что я первым объявил о приоритете Паскаля в формулировке закона всемирного тяготения. Эта честь по праву принадлежит Монтерпюи, одному из деятелей эпохи Просвещения, хотя об этом все благополучно забыли. (как вы понимаете, я не могу сейчас подтвердить свое заявление цитатой, т.к. в тюремной библиотеке практически не имеется материалов, восходящих к XVIII веку). Меня в этом случае можно назвать плагиатором, но в таком случае плагиатором является любой историк, чьи книги достойны того, чтобы их вообще брать в руки. В истории как и в науке у каждого из нас есть предшественники. Но если заявление Монтерпюи широкая публика не обратила ни малейшего внимания как мог я, самоучка из глухой провинции расчитывать привлечь ее внимание к этому факту? Посему я счел за лучшее придать скучному техническому трактату вид личной переписки, я позволил великим деятелям прошлого напрямую заговорить между собой, выставляя напоказ друг перед другом сделанные открытия. И наконец, я поставил под письмом их подписи.
В чем есть смысл подобного копирования истины, если не в возможности доказать нечто - в противоположность скептицизму отвергающему склонность к махинации и игре, присущей человеческой натуре? Сидя в театре мы наслаждаемся пьесой, благополучно забывая о театральной условности. Мы с головой погружаемся в мистификацию и рукоплещем иллюзии. А что есть мистификация если не признание собственной неспособности уяснить себе тот факт, что подобное прямо исходит из присущей человеческой натуре тяге к притворству, и мы живем в мире подобий, где товары продаются и покупаются по цене назначенной им искусственно приданной им значимостью?
9 сентября 1869 года меня арестовали прямо у меня в квартире на улице Сен-Жорж, где я жил вместе с достойной женщиной, наслаждаясь семейным уютом. Без сомнения, вы приказали императорской полиции установить за мной слежку, отнюдь не потому что подозревали меня в мошенничестве – ни в коем случае! Вы до последнего момента верили в подлинность моих писем, единственно потому, что вы опасались не продам ли я их перекупщику-иностранцу. Как я уже заявлял прокурору в зале суда, вы были просто ненасытны – не-на-сыт-ны!
В течение месяца шпики сопровождали меня буквально по пятам в кафе Риш, где я по своей в высшей степени преступной привычке читал утренние газеты. Вся моя вина состояла, по-видимому, в том, что я осмелился возомнить о себе более, чем то позволяло мое скромное положение. Например, завтракать в приветливом кафе вместо унылого бистро. И далее, ясное дело, те же императорские шпики неизменно следовали за мной в в императорскую библиотеку, в которую я входил в качестве первого посетителя и уходил из нее последним, только ради вас погружаясь в историю науки, а затем тащился опять к себе в мансарду, чтобы до полуночи заниматься изготовлением чернил, старить свою особую бумагу, и наконец писать очередные документы, чтобы вовремя успеть подать их вам к еженедельному докладу, с которым вы имели обыкновение выступать в академии. Само собой, журналисты вовсю смаковали эту историю. Как опытные плагиаторы, они состряпали свои сиюминутные поделки, выхватив для того куски из чужих сочинений, и тем выдав с головой свою неспособность ни к чему кроме умения убого твердить зады, не имея ни времени, ни воображения, ни знания каллиграфии и уж никак не создать собственный мыслительный продукт.
И уж никак не моя вина, что суд превратилсяв комедию. Вините в том императорского прокурора. Это ему взбрело в голову прочесть вслух те, другие письма, которые никак не предназначались какое там для черни - для академиков, письма, позволившие вам заглянуть в самые глубины истории и стать нескромным свидетелем тайного диалога, который на протяжении вели между собой гений и власть. Ах, какая это была роскошная палитра! Письмо Фалеса галльскому принцу Амбигату, в котором первый натурфилософ излагал свою концепцию воды как первоисточника материи. Письмо Аристотелю от Александра Великого, в котором обговаривались детали предстоящей философу поездки в Галлию. Письмо Цезарю от Клеопатры, уведомлявшее о том, что их общий сын Цезарион в скором времени будет готов отправиться в Марсель. Письмо Марии Магдалины брату, Воскресшему Лазарю, в котором та тепло вспоминает о времени, ею проведенном в галльских провинциях. К тому же прибавьте письмо доктора Кастора из Галлии и Иисусу Христу. «И все они написаны по-французски» - заключил прокурор, злорадно ухмыляясь.
Мне до сих пор видится ваше лицо в тот момент когда голос прокурора утонул раскате общего хохота. Как они посмели! Как посмели эти уличные писаки и дамочки из общества потешаться над вашим страстным желанием изучить переписку между Александром и Аристотелем, Рабле и Карлом V, превосходным доктором Кастором и Иисусом Христом. Дурачье! От них меньше всего можно ожидать благоговения перед историей. Мы же, истинные ее ценители, не имеем права идти на поводу у буквоедов, этими буржуа, желающих помешать нам заполнять лакуны истории богатством собственного воображения. В самом деле, кто удержался от соблазна заглянуть в письмо, которое добрый доктор Кастор писал Иисусу Христу! И что написал ему в ответ Христос!
И наконец страсти на судебном заседании достигли своего апогея во время выступления моих старых недругов – экспертов-почерковедов. Действительно, мы друг без друга просто не можем существовать. Мне нужны хранящиеся у них подлинники, чтобы уверенно копировать руку умерших знаменитостей. Я же им позволяю отточить свое мастерство и оправдать деньги, которые они получают за свою работу. Причем, заметьте, не раз и не два эксперты не гнушаются состряпать фальшивку в интересах своего кармана и наоборот. Мы с ними в кулуарном порядке определяем что считать подлинным, а что нет.
Они со всем великодушием подтвердили тот факт, которому полиция вначале отказалась поверить, приняв за безудержное хвастовство с моей стороны – то, что один, без чьей-либо помощи изготовил все 30 тыс. документов, пополнивших вашу коллекцию. И в то же время они потешались над якобы «ремеслиннеческим» качеством моих работ. Они глубоко уязвили меня тем, что сожгли большую их часть, пощадив едва ли сотню. Это преступление против истории. В конце концов, когда божественный Микеланджело извлек из земли собственную статую, им же изготовленную за неделю до того, и там же закопанную, чтобы выдать ее за античный подлинник, разве у кого-то поднялась бы рука превратить в осколки эту красоту, лишь потому что она не была «подлинником»? Если искусство есть воссоздание природы, история недалеко от этого ушла.Воим вандализмом они ограбили историю. Эдаким новоявленным аутодафе.
Ну вот я почти уже закончил.
Не сомневаюсь, что тюремные власти со всей придирчивостью будут вычтываться в это письмо, пытаясь выявить в нем некий спрятанный смысл. Литературные красоты дляних пустой звук. Их задача предупредить любой мошеннический ход как я в свое время пытался предупредить любую возможность разоблачения. Конечно же, я с самого начала отдавал себя отчет, что каждая буква будет подвергнута рассмотрению на предмет преступных намерений или свидетельства моего исправления. Пойди забудь об этом, когда текст закона о перлюстрации писем заключенных присутствует на полях каждого листа бумаги, который я от них получаю. Но в этом письме нет ничего, что я не готов был повторить любому, сколько бы лет ни прошло, и как бы этот любой ко мне ни относился. Я сделал все, чтобы предупредить возможные упреки, которые могут быть против меня направлены, включая упрек в легкомыслии, (им следует поверить в серьезность моего настроя, в противном случае, мне отсюда не выйти).
Итак, если мне будет позволено так выразиться, единственный способ вникнуть в подлинный смысл моего письма есть - забыть о столь грубых материях как чернила и бумага, оставить в стороне мелочные сомнения по поводу моей искренности (как вы и поступали в прошлом), и прочесть мой текст таким как он есть. Говорит ли он о моем пренебрежении историей или наоборот – глубокой к ней любви? Производит ли он впечатление двуличия или наоборот – искренности? Писан ли он ради мести или наоборот из соображений великодушия? Мне остается лишь надеяться, что письмо это будет первым шагом к моему оправданию. В этом последнем случае, оно оправдает себя, даже не будучи посланным, или оставшись без ответа, или наконец, если ответ на него будет отрицательным. Как бы то ни было, в вашем прощении я не нуждаюсь.
Тот факт, что я вам пишу уже говорит сам за себя. Ведь может так случиться, что мне и вовсе не разрешат вам отправить вам это письмо. Вся система тюремных законов будет этому противодействовать. Но даже в этом случае, вы пополните список моих корреспондентов, в котором числятся более 600 знаменитостей, оставивших свой след в истории. Добавление это никоим образом не умаляет ваших достоинств в моих глазах. В конце концов, список этот пополняли собой и Паскаль, и Аристотель, и Александр Великий, которых вернул из небытия тех, чей прах никем не был потревожен в течение столетий. Я сделал это, заставив их вступить в переписку друг с другом, связав подобным образом их эпоху с нынешней.
Таким же образом я поступаю сейчас с вами. Пополнить список значило для меня отвлечься от прочих своих горестей (рассказом о которых я не желаю вас утомлять). Возможно, сейчас я вновь пытаюсь сыграть на вашем легковерии или наоборот – разбудить ваше воображение. Решайте сами. В любом случае, мне остается надеяться, что мои усилия, точнее - наши с вами совместные труды на поприще истории науки, сослужат вам столь же добрую службу, как мы совместно сослужили для Галилея и Паскаля, инымиже словами - возродят к новой жизни вас, в скором времени готового превратиться в горстку праха. Навсегда связав таким образом ваше имя с нашим нынешним временем и будущими временами.
Ваш покорный слуга
Дени Люка (он же Дени Врэн-Люка, заключенный № 28 888)
