На одной старой, помеченной 1725 годом, книге обозначено:
«…писания от потентатов к потентатам».
История имени автора, его странствия по заглавному листу, из шрифтов в шрифты, разрастание и изникновение — всё это почти приключенческое жизнеописание «потентата», лишь постепенно раскрывающего свою потенцию.
Первоначально заглавный лист безымянен. Книга мыслится как бы самописной,— и любопытно, что даже философ довольно позднего периода И. Фихте[1], выпустивший первую свою работу неподписанной, неоднократно возвращается к утверждению, что «предмет должен сам себя излагать, пользуясь пишущим лишь как своим органом» («Reden an die deutsche Nation. 1807–08»[1]).
Действительно: первоначально автор лишь «орган» в организме книги, и имя его если проступает на титульный лист, то где-нибудь в концовке заглавия, затиснутое в мелкобуквье. Псевдоним Ин. Анненского «Никто» является лишь реминисценцией о тех временах, когда писатель и был никто и не претендовал даже на десяток букв в заглавии. Правда, несколько гигантизированных имён — Аристотель, Августин, Иоанн — служат укрытием множеству безымянных, прячущихся внутрь имён-колоссов, как ахеяне внутрь троянского коня,— лишь с тем, чтобы связать свои писания со старой философией и богословской традицией.
В русской, например, старой оригинальной и переводной книге превалирует, оттесняя индивидуальные имена, общее обозначение религии, народа, класса, иной раз даже города, в которые включает себя, растворяясь, как частное в общем, автор: «Советы душе моей, творение христианки, тоскующей по горнем своём отечестве. Посл. изд. 1816»[1]; «Женское сердечко, или Премудрые наставления женскому полу, приспособленные к правилам нынешнего века, сочинение российское. СПб., 1789»[1].
«Плуг и соха, писано степным дворянином. М., 1806»[1]. В последнем случае, когда класс или сословность автора тесно связывается с темой, тема вынуждает подчас полураскрытое имя к полному раскрытию. Например: «Написание вдового попа Георгия Скрипицы, из Ростова города, о вдовствующих попех» (год издания не означен).
Понемногу, буква за буквой, имя автора как бы втискивается на заглавный лист, отвоёвывая себе строку за последним «или» заглавия: оно ютится в тесных и мелких шрифтах, часто не смеет себя полно назвать, прячется в псевдонимы, звёздочки и точки, но любопытно, что в столичных изданиях русской книги второй половины XVIII века в строках заглавия уже всегда заявлено если не самое имя, то право на имя.
Стихи, например, авторизуются как принадлежащие перу «Некоторого любителя[1]. СПб., 1773». Книга противомасонского союза подуподписана неизвестным лицом «Непричастным оному. 1780» (приписывают Екатерине II). Заглавие одной из октаво 1794 года заканчивается уклончивым: «…сочинил он, а перевёл я». Здесь тема этой статьи пересеклась с темой о псевдониме.
Псевдоним вначале пытается скрыть автора, но, подчинившись общей судьбе имени на заглавном листе, постепенно эволюционирует от скрывающих, латентных форм к формам возможно полного раскрытия будущего «потентата». Защитный цвет его постепенно меняется на цвет сигнальный. Если вначале «потентат» книги пользуется псевдо-именем, как серым плащом, скрывающим его, то впоследствии он надевает поверх своего имени псевдо-имя, как яркую и ловко скроенную одежду, иной раз даже подчёркивающую те или иные черты. Ведь простое чувство заглавия должно напоминать озаглавливателю о том, что на титулблат, где все буквы на счету, и буквы его имени могут быть допущены, лишь пройдя сквозь осмысление: на заглавном листе, который должен быть сплошным смыслом, конденсацией текста в фразу (см. выше), псевдо-именами выглядят не псевдонимы, а «настоящие» имена, литературно ничего не выражающие. Молодые писатели Гликберг и Бугаев[1], превратившие себя по требованию титулблата в Чёрного и Белого, совершенно правильно использовали место, отведённое типографией под имена, для передачи того внутреннего освещения, точнее, того подлинного имени, которое звучит сквозь все их строки. Псевдонимы: Мульта-тули (multa tuli — я много перенёс: Э. Деккер[1]), Кот Мурлыка (проф. Вагнер[1]), Барон Брамбеус (Сенковский)[1] и др.,— естественно включаются в композицию заглавий подписанных ими произведений. Это особенно наглядно в тех случаях, когда заглавие и его компонент — псевдоним — образуют одну слововязь:
«Ода Пчелиной Матке от верной подданной ея Молодой Пчелы. 1794» (льстивое стихотворное послание Екатерине II);
«Pseudo-plotki i prawdy spisane przez Pseudonima, 1871» («Псевдо-сплетни и факты, собранные Псевдонимом»): обнажение приёма.
Так или иначе, имя или псевдо-имя, ютившееся до конца XVII века обычно на задворках заглавия, в тесной строке, понемногу начинает длиннить её, захватывая всё большую и большую площадь на называющем листе. Эпоха литературной покрыто-именности идёт к концу. Имя обрастает титулами и учёными эпитетами, украшается названиями орденов и чинов и тащит за собой на буксире некое подобие своей биографии:
«Российский Вертер, полусправедливая повесть, оригинальное сочинение М. С., молодого чувствительного человека, несчастным образом самопроизвольно прекратившего свою жизнь. СПб., 1801»[1].
«Михаила Монтаниевы Опыты. Французского дворянина, родившегося в 1533 году. Жил при владении королей своих: Франциска I-го, Генриха II-го, Франциска II-го, Карла IX-го, Генриха III-го и славного во Франции монарха Генриха IV-го; умер 13-го сентября 1592 года, 59 лет, седьми месяцев и 11 дней от рождения своего. На российский язык переведена коллежским советником Сергеем Волчковым; печатана в СПб., при сенате 1762 года».
В последнем примере имя переселилось уже из подвала в первую строку, что допускалось в то время в практике озаглавливания лишь для особо крупных и притом чужестранных имён-гостей. Фамилиям авторов долго ещё приходится, вместе со своими биографиями и титулами, жить в нижней половине заглавия, пока к концу XVIII века фамилии эти, ценою отказа от «околоимён» и нимба из званий, титулов и славословящих эпитетов, поднявшись налегке по вертикали заглавной доски, не закрепят за собой накрепко верхнюю строку. Здесь, избавившись от словесного балласта, отрезанные типографской чертой от последования слов, они раздвигают своё буквенное тело вширь, делаются от десятилетия к десятилетию всё более и более жирношрифтными и выпяченными. Так книжный «потентат», ткнувшись о верхний обрез заглавного листа, достигает своего: тут и жизнеописанию его конец.
Примечания
Источники:
- Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7
- Сигизмунд Кржижановский. «Страны, которых нет»: Статьи о литературе и театре. Записные тетради / Сост. и предисл. В. Перельмутера. М.: Радикс, 1994. 157 с. ISBN 5-86463-007-1
