Пресловутые «реки», текущие «книжными словами» (Кирилл Туровский[1], XII в.), что ни день текут всё быстрей и стремительней. На смену медленно ползающих по строкам перьев пришли печатные станки и ротационные машины, и сейчас наша планета каждогодне швыряет к книжным витринам более 100 000 заглавий. О наши глаза трётся слишком много текстов, чтобы мы, средние читатели среднеевропейского центра, могли и хотели вбирать все эти груды букв в себя. Старое книжное «почитание», убыстряясь в «чтение», нередко, волею скоростей, в которые включены наши жизни, превращается в «почитывание», быстрое скольжение по диагоналям страниц, по касательным к стилю и смыслу. Книга очень быстро выпадает из круга чтения, «отчитывается», меняет витрину на полку книгохранилища. Та плющильная «машина времени», в которую втягивает всю нашу книжную продукцию, в каких-нибудь 5–10 лет, отжав книгам почти все их знаки, сплющивает их до объёма заглавия.
Сначала книгу читают, потом просматривают, позднее читают не её, а лишь о ней. Библиография, аннотация, каталоги, литературные словари незаметно подменяют книгу её заглавием. Мало того: как схвачено Г. Сенкевичем, даже т. н. разговор о литературе сводится обычно «к обмену заглавиями». Затем книга попадает в историю литератур: тут ей дают сначала страницу, потом абзац и, наконец, строку-две, в которых и заглавию-то её иногда тесно, и ему остригают сначала подзаголовок, а там и обстоятельственные слова. Книга должна рассчитывать не столько на книгохранилища, сколько на ёмкость своего заглавия: лишь мнемонически сделанное, крепко сработанное заглавие обеспечивает книге и её смыслу некоторую сохранность.
Ведь историки — это рассказчики: как в историю политических событий, так и в историю библиотечных событий проникает лишь то, что удоборассказуемо: темы книг, которые легко рассказать в двух-трёх словах, имеют огромное преимущество перед томами с запутанным, выпадающим из конспекта содержимым. Они и остаются в учебниках и в памятях. Заглавие, являющееся кратчайшим из кратких рассказом о книге, самой своей краткостью защищается от смещения и извращения под пером историка: и если только оно даёт вмале всю книгу, конденсирует её, как капля жидкого воздуха, конденсирующая в себе весь кислород большого воздушного куба, то книга и получает некое подобие «бессмертия».
Мы давно уже не отдаём своего времени на чтение «Сатирикона»[1] (I в.), «Похвалы глупости»[1] (XVI в.), «Потерянного и возвращённого рая»[1] (XVII в.), «Ярмарки тщеславия»[1] (Vanity Fair, XIX в.) и т. д., но заглавия эти, будто отделившись от своих давно изношенных текстов, всё ещё бродят среди нас, как некие «призраки» книг.
От сценариев и текстов аттических ателлан[1] только и осталось, что череда фрагментов и 106 заглавий, но некоторые из них достаточно хорошо сберегли в себе суть ателланова действа для того, чтобы мы могли судить о их стиле и содержании.
Старая сказка о ведьминой загороди, на каждом острие которой по мёртвой голове, применима и к истории книг: как ни норовят книги, подобно сказочным смельчакам, проникнуть внутрь загороди,— только заглавиям их торчать на остриях критических перьев, преградивших доступ внутрь литературной ретроспекции.
Примечания
Источники:
- Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7
- Сигизмунд Кржижановский. «Страны, которых нет»: Статьи о литературе и театре. Записные тетради / Сост. и предисл. В. Перельмутера. М.: Радикс, 1994. 157 с. ISBN 5-86463-007-1
