I. Родовые усадьбы

     В богатом доме, средь куртин в цвету,
     Вблизи холмов, вблизи тенистой рощи,
     Жизнь бьёт ключом, отринув суету,
     Лиясь, как дождь, пока достанет мощи,
     Расплескиваясь, рвётся в высоту,
     Чредует формы посложней, попроще,
     Меняясь в них, дабы ценой любой
     Не стать машиною, не стать рабой.

     Мечты! Но и Гомеру бы, похоже,
     Не петь, коль скоро бы не знать ему
     Мерцанья чёрных янтарей, — и всё же
     Привычно думать нашему уму
     О раковинах на прибрежном ложе,
     С отливом не вернувшихся во тьму
     Глубин, что и они когда-то были
     Наследственною мерой изобилий.

     Жестокий человек и деловой
     Назначил зодчим, столь же деловитым,
     Исполнить в камне план заветный свой:
     На диво всем потомкам-сибаритам
     Воздвигнуть символ чести родовой.
     Но от мышей спастись ли даже плитам?
     Десятилетья минут — и, глядишь,
     Наследник мраморов — всего лишь мышь.

     Но что, коль этот парк, где крик павлинов
     Ночной порой звучит среди террас,
     И где Юнона, склепный свод покинув,
     Богам лужаек зрима каждый час,
     Где посреди древесных исполинов
     Даётся нам отдохновенье глаз —
     Что, если всё, что здесь доступно въяве,
     Замена нашей гордости и славе?

     Что, если герб, взирающий с дверей,
     Гнездо традиций, древних и упрямых,
     Блуждание вдоль зал и галерей,
     Портреты предков в золочёных рамах,
     Достоинство семейных алтарей.
     Покоящихся в вечных фимиамах —
     Что, если цели нет у них иной:
     Заменой быть для гордости больной?

II. Мой дом

    
     Седая древность башни и моста,
     Старинный дом в кругу оград просторном,
     Кремнистая земля;
     Символика цветущего куста
     Меж вязами и одичалым тёрном;
     Ветр зашумит, суля
     Часы дождя и хлада,
     И промелькнёт на миг
     Взволнованный кулик,
     Заслыша топот и мычанье стада.

     Ступени, свод, камин, бумажный лист,
     Исписанный, холодный подоконник.
     Да, в комнате такой
     Виденье облекал панегирист,
     Певец «Иль Пенсерозо» и платоник,
     Туманною строкой,
     И было въяве зримо,
     Как, робко трепеща,
     Полночная свеща
     В окне мерцала всем, бредущим мимо.

     Здесь кров для двух людей. Один сумел
     Собрать вооружённых два десятка,
     И жить средь этих стен, —
     Хоть и казался он меж ратных дел,
     Сомнений, треволнений, беспорядка
     Забывчив и забвен;
     И я — второй, как вящий,
     Живой пример уму:
     Потомству моему
     Эмблемою печали предстоящий.

III. Мой стол

     Две тумбы, и на них доска.
     Перо, листки, и сталь клинка
     Блестит — подарок Сато,
     Врученный мне когда-то,
     На всё вокруг, как некий рок,
     Как неизменности урок,
     До Чосера откован,
     Взирает из шелков он.
     Так пять веков в родной стране
     Подобно молодой луне
     Он пролежал, ни разу
     Не обновляя фазу.
     Но сердце знает: такова
     Непреходящесть мастерства.
     Учёным любы споры —
     Кто мастер, год который,
     Когда сей славный образец
     В дар сыну передал отец.
     Искусная работа,
     Рисунок, терракота,
     Непреходящий символ в ней,
     Но красота души — важней:
     Душа, как одеяньем,
     Объемлется деяньем.
     Счастливей всех — преемник тот,
     Кто ведает, что не войдёт
     В возвышенное царство
     Жрец низкого фиглярства,
     Но кто возвысит дух и речь,
     Кто может в сердце песнь беречь,
     Внемля павлиньи стоны
     В обители Юноны.

IV. Мои потомки

     
     От предков разум получив живучий,
     Не вспоминать, возможно, должен я
     Ни дочь, ни сына, и — на всякий случай —
     Забыть, что у меня была семья;
     Но в кои веки аромат летучий
     Даруется теченьем бытия;
     Цветы на ветках вянут, облетая,
     И вновь кругом шумит листва простая.

     Но если всё же угасает род,
     И все бесцветней вялые потомки,
     И каждого иль бремя дел гнетёт,
     Иль брака неудачного постромки?
     Быть может, рухнут лестницы и свод.
     И лишь сова, избравшая обломки
     Жильем, затянет по ночным часам
     Печальный плач печальным небесам.

     Порода сов, как ни одна другая,
     Для нас — напоминанье; потому,
     Любовь и дружбу целью полагая,
     Я всё, что мог, восстановил в дому.
     Здесь, девушку свою оберегая
     И дружбу близких, бытие приму.
     И знаю: пусть в паденье, пусть в расцвете,
     Нам памятником станут камни эти.

V. Дорога у моих ворот

     Боец заходит в дверь.
     (Телосложением — Фальстаф),
     Любезно шутит о войне —
     Мол, можно помереть вполне,
     На солнышке под пули встав.

     То — несколько других солдат:
     Их форма издали видна,
     Перед воротами стоят.
     Я сетую на дождь, на град,
     Сломавший грушу у окна.

     Считаю горлиц над ручьём —
     Шары пернатой черноты —
     Во гневе затворен своём,
     От мира огражден жильём,
     От стужи гибнущей мечты.

VI. Скворечник над моим окном

     
     Роятся пчёлы между кладок.
     В щели — голодный писк птенца.
     Стена давно пришла в упадок.
     Творите, пчелы, свой порядок:
     Вселитесь в прежний дом скворца.

     Сковала робость нас; кому-то
     Смерть ежечасно шлёт гонца;
     По всей земле, что ни минута,
     Пожар и гибель, тьма и смута:
     Вселитесь в прежний дом скворца.

     Шагает смерть по баррикадам,
     Боям и стычкам нет конца,
     И многим доблестным отрядам
     Лежать в крови с оружьем рядом.
     Вселитесь в прежний дом скворца.

     Живя мечтами год от года,
     Грубеют души и сердца.
     Вражда важней для обихода,
     Чем жар любви — о, жрицы мёда,
     Вселитесь в прежний дом скворца.

VII. Я вижу фантомы ненависти
и духовных излишеств и грядущей пустоты

     По камню лестницы всхожу к вершине башни;
     Снегоподобной мглой затянут небосвод,
     Но залиты луной река, леса и пашни,
     Все призрачно вокруг, и мнится, что грядёт
     С востока ярый меч. Вот ветерок в просторы
     Взовьется, заклубив туманы — и тогда
     Внезапно явится пред умственные взоры
     Чудовищных картин знакомая чреда.

     Под иступленный клич: «Возмездие за Жака
     Молэ!» — одет в металл и кружевную рвань,
     Гоним и голоден, выносится из мрака
     Отряд под лязг мечей и площадную брань —
     Ни с чем спешат в ничто, уже почти растаяв,
     Бросаясь в пустоту: и я вперяю взор
     В тупое шествие бездумных негодяев,
     Орущих, что магистр отправлен на костер.

     О ноги стройные, о глаз аквамарины!
     Грядёт процессия блистательнейших дев:
     Умело оседлав единорожьи спины
     И вавилонские пророчества презрев;
     Их разум — лишь бассейн, где страсть, не умирая,
     Уходит в глубину, сверх меры тяжела;
     Лишь тишина живёт, когда полны до края
     Сердца — томлением, и прелестью — тела.

     Аквамарины глаз, туман, единороги,
     Блеск призрачных одежд, молчание сердец,
     Ожесточённый зрак; довольно, прочь с дороги!
     Толпа не может ждать! Дорогу, наконец,
     Бесстыжим ястребам! Ни скорбных разговоров
     О прошлом канувшем, о зле грядущих лет:
     Лишь скрежеты когтей, лишь самохвальство взоров,
     Лишь завихренья крыл, затмивших лунный свет.

     Я затворяю дверь, и вижу с болью жгучей,
     Что ни единожды не проявил свою
     Единственность, хотя бывал и час, и случай, —
     Но нет, пускай навек замолкну, затаю
     Свидетельства свои — благоспокойствуй, совесть!
     К чему томления? Ведь в отвлеченный миг
     Чудовищных картин магическую повесть
     Во мне приветствуют и отрок, и старик.