Господину Хофту, стольнику Мейдена.

              Как, стольник, возросла людского чванства мера,
              Что верою себя зовет любая вера!
              Религий множество — неужто навсегда?
              Неужто не в одной, всеобщей, есть нужда?
              Потребны ль господу такие христиане,
              Со словом божиим не в сердце, а в кармане?
              И как не помянуть речение Христа {1}
              О тех, не сердце кто приблизил, а уста?
              Спасителю нужна душа, а не цитата,
        10 Что приготовлена всегда у пустосвята;
              Подобна братия премерзкая сия
              Повапленным гробам {2}, исполненным гнилья.
              Был не таков, о нет, отец голландских граждан {3},
              Кто в качестве главы народом был возжаждан,
              Кто внешностью благой являл благую суть, —
              И вот, после того, как он окончил путь,
              Мы сетуем о нём, скорбя неизмеримо:
              Коль с кем-то он сравним — то с консулами Рима,
              Что целью числили раденье о стране, —
        20 Был землепашца труд тогда в большой цене,
              А золотой посул из вражьего вертепа
              Ценился менее, чем жареная репа {4}.
              Таким его навек запомнил город мой —
              С морщинистым лицом, зато с душой прямой.
              Как не почтить теперь тебя с печалью жгучей,
              Опершийся на трость державы столп могучий!
              Уж лучше никогда не вспоминать бы мне
              Дни Катилины, дни, сгоревшие в войне {5};
              Ты посвящал себя служенья доле славной,
         30 Когда твою главу главарь бесчестил главный {6}, —
              Ты был бестрепетен и не щадил трудов,
              Спасаючи сирот, изгнанников и вдов.
              Ты не искал вовек ни почестей, ни денег,
              Не роскоши мирской, а милосердья ленник,
              Всем обездоленным заботливый отец —
              Зерцало честности, высокий образец!
              Вовек ни в кровь, ни в грязь не окунал ты руки,
              Ты ни одной мольбы не приравнял к докуке,
              С которой мыслию оставил ты людей?
        40 Коль ты глава для всех — то обо всех радей!
              Да, мог бы Амстердам тебя возвысить вдвое,
              Возьми он в герб себе реченье таковое, —
              Сим принципом навек прославился бы град,
              Поскольку следовать ему ценней стократ,
              Чем обладать казной реалов и цехинов, —
              Страна бы процвела, преграды опрокинув.
              Когда б нам не одну иметь, а много глав,
              Испанцам убежать осталось бы стремглав,
              Воскреснуть бы пришлось велеречивцу Нею {7},
        50 Чтоб, мощь узрев сию, склониться перед нею,
              На перекладинах, столь безобидным впредь,
              Пиратам Дюнкерка {8} висеть бы да висеть,
              И кто же посмотреть при этом не захочет
              На капера, что нам сегодня гибель прочит,
              Что с наших рыбаков дань жизнями берёт,
              И всюду слышен плач беспомощных сирот
              И безутешных вдов, что у беды во власти, —
              В корыстолюбии причина сей напасти,
              Что выгоду свою за цель велит почесть, —
        60 Коль выражусь ясней — меня постигнет месть,
              Позор иль даже казнь за разглашенье истин.
              Защитник истины повсюду ненавистен.
              Их мудрость главная — помалкивай, кто сыт.
              И я бы ей служил, да сердце не велит, —
              Она крушит мою земную оболочку,
              Так юное вино разламывает бочку.
              Неисправимец, я исправить век хочу,
              Век, что себя обрёк позорному бичу,
              Наш век стяжательства, наш век злодейских шаек,
        70 Клятвопреступников, лгунов и попрошаек.
              Когда бы жил Катон {9} ещё и до сих пор,
              Как cтал бы яростен его державный взор,
              Узревший этот век, погрязший в лжи и войнах,
              Смиренье нищее всех честных и достойных,
              И власть имущества плутов, имущих власть.
              Он возглаголал бы: «Сей должно ков разъясть!
              Сей должен быть корабль на путь наставлен снова!
              Сместить негодного потребно рулевого,
              Что корабля вести не в силах по волнам,
        80 Подобный увалень лишь всё испортит нам,—
              Покуда больших бед не сделал он — заране
              Я за ухо его приколочу к бизани!»
              Коль был бы жив Катон — не знать бы нам скорбей,
              Но нет его — и мы всё меньше, всё слабей,
              И диво ли, что нас враги опередили {10},
              Пока стояли мы средь моря, в полном штиле,
              Полуразбитые, почти что на мели.
              При рулевых таких — плывут ли корабли?
              И можно ль осуждать безнравственность поступка
        90 Того, кого несёт к земле ближайшей шлюпка?
              Но отрекаться я от тех повременю,
              В чьём сердце место есть сыновнему огню,
              Любви к отечеству: они, как жемчуг, редки,
              Когда на серости — парадные расцветки;
              Но унывать зачем, пока у нас в дому
              Толика мудрости дана кое-кому,
              Довольно есть таких, кто не подходит с ленью
              К правоблюстительству, к державоуправленью,
              И кто не припасёт для собственной мошны
      100 Ни одного гроша общественной казны;
              Не соблазнится кто хитросплетеньем лести,
              Не будет господу служить с мамоной вместе.
              Благочестивец где, что наконец вернёт
              Расцвет Голландии, её былой почёт;
              Неужто мысль сия — крамола перед Богом?
              Неужто говорю чрезмерно новым слогом?
              Нет, всё не так, увы. Роскошны времена.
              Откормлен жеребец, чтоб дамы допоздна
              Могли бы разъезжать с детьми в златой карете, —
     110 Тем временем растут и в брак вступают дети,
              И мода новая идет по их следам, —
              Как флаги рыцарей, шуршат вуали дам,
              Кто повести о них внимать хотел бы дале —
              В сатире Хейгенса и отыщет все детали:
              Он пышность глупую, клеймя, избичевал.
              Царит излишество и требует похвал {12},
              Чиноторговствует и шлёт врагу товары {3}
              Ни на единый миг не опасаясь кары,
              Не платит пошлины, — коль платит, то гроши,
      120 С контрабандистами считает барыши
              И казнокрадствует, притом совсем без риска,
              Поскольку есть на всё кредитная расписка,
              И часто говорит, что, мол, ему не чужд
              Весь перечень людских наклонностей и нужд.
              Что ж, кто последним был, возможно, первым станет.
              Все лупят ослика — общинный ослик тянет.
              Вези, осёл, зерно! Держава ждет муки!
              Нам должно погонять, тебе — возить мешки,
              Доволен будь, осёл, гордись своим уделом,
     130 Свободен духом ты — пусть несвободен телом.
              Но ты заслужишь рай, трудясь своим горбом,
              Нам это не к лицу, а ты — рождён рабом.
              По доброй воле ты обязан мчать вприпрыжку!
              Животное бежит, забывши про одышку,
              Про кашель и про пот, — торопится в грязи.
              Коль взмолишься, упав, то всё равно ползи,
              Осёл кричит, пока погонщик с мрачной злостью
              Из христианских чувств его лупцует тростью.
              Как страсти, злые столь, в сердцах произросли?
     140 Как не разгневаться? Управы нет ужли
              На тех, кто из казны деньгу гребёт лопатой?
              И долго ль кары ждать сей шайке вороватой?
              Неужто палачи перевелись у нас?
              Их целых три нашлось, увы, в недавний час...
              А если спросит кто, о чём такие речи, —
              Отвечу: знаешь сам, ты, подлый человече!
              Красуясь наготой, рыдает эшафот,
              Клиентов столько лет он безнадёжно ждёт,
              И скорбно каркает, над площадью летая,
     150 Некормленых ворон обиженная стая.
              Ну, нынче Гарпиям раздолье для лганья —
              К сверженью всех я вся, мол, призываю я,
              Мол, требую господ лишить господской доли, —
              Слова такие — ложь, конечно, и не боле.
              Крестьянину оброк положен был всегда,
              На свой надел права имеют господа, —
              И поглядите все, чьи упованья благи,
              На Йориса де Би {15}, на пчелку из Гааги,
              Кто потреблял нектар, — поклясться я готов, —
     160 Лишь со своих лугов и со своих цветов.
              О славные мужи, скажите мне, когда же
              Беднягу-ослика избавят от поклажи?
              Он выбился из сил, притом уже давно, —
              И что убережёшь, коль всё расточено?
              В былые дни казне был пересчёт неведом,
              Но, мыши, радуйтесь теперь кошачьим бедам!
              О благородный Хофт, поэзии глава,
              Моя встревожила курятник булава,
              Не трогать личностей поставил я задачей:
      170 Да слышит слышащий и да взирает зрячий.
              По мере сил воздал я вашему отцу,
              Быть может, хоть листок приплёл к его венцу.
              Сие порождено не суетною лестью,
              Но только искренним стремленьем к благочестью.
              С натуры список мой, бумаги долгий лист,
              Я вечным зрить хочу. Не так ли портретист
              Продляет век души, запечатляя тело, —
              Чтоб жить она могла, пока творенье цело?