Страна чуда́ков
Впоследствии они превратились в обжившихся в нашем быту «чудаков». По старым сибирским преданиям, некогда в глубине этой страны жило племя чудь. Племя это дичилось других племён, селилось по пещерам. Когда до вождей племени чуди дошла весть, что на Сибирь идёт Ермак и впереди вырастают белые берёзы — символ власти белого царя, племя чудь зарылось в землю, в глубокую гигантскую пещеру, земляная навесь была подпёрта деревянными стойками. Продолжая бояться и дальше (какой плохой русский язык!), племя это, по приказу старейшин, подрубило деревянные стойки — земля рухнула на них и погребла всех их навеки. Так погибли чуда́ки. Очередь за чудака́ми.
Это предание я рассказал первым, потому что в нём элементарно ясно выражена черта, общая всем повествованиям о странах, которых нет. Даже две, если быть дотошным аналитиком, черты: а) фантастические страны изображаются — и сказкой, и индивидуальным фантасмагористом — как страны, которые были, но которых уже нет, или как страны, которых не было и нет, но которые будут; б) в каждом рассказе из области этой мнимой географии мы встречаемся с отклонением от нормы, с неким логическим чудачеством.
Страна мудрецов
Платон (428–347 до н. э.) написал относимый к позднему периоду его творчества пространный диалог с подзаголовком: «О справедливости». Тема: построение идеального государства. Государство это должно быть подобно человеческому организму[1], главными органами которого являются: мозг, сердце и печень. Добродетелью мозга (точно цитирую философа) является мудрость; сердца — храбрость; печени и связанного с ней пищеварения — умеренность. Сообразно с этим платоновское государство распадается на три сословия: философов, управляющих государством; воинов, защищающих его; земледельцев и ремесленников, отдающих первым двум сословиям продукты своей работы и оставляющих себе лишь самое необходимое. Схема эта — через много веков — при феодальном строе получила некое подобие осуществления. Были и воины, и проникнутый «добродетелью умеренности, разбитый на цехи» класс ремесленников и холопов. Не хватало только одного: мудрецов. Времена были тёмные, культура сумеречная. Вместо философии — слепая вера и изуверство.
В 1516 году знаменитый учёный Томас Мор[1] выпускает свою изящную небольшую работу об острове Утопии (имя острова по-гречески значит: «нигде»). Здесь корабельщик, вернувшийся из дальнего плавания, рассказывает о своём посещении не нанесённого ни на какие карты острова, представляющего собой заселённый людьми город, где из центра, подобно лучам солнца, расходятся радиусы улиц. Всё точно распределено, все трудятся, все получают равные доли, но идеально вычерченный социальный чертёж испорчен одним досадным обстоятельством. Среди других профессий должна быть и профессия человека, очищающего и вывозящего грязь и человеческие экскременты, и Томас Мор, славный юрист и философ, не знает, как распутать этот казус.
Страна дураков
Положительно нет ни одного народа, фольклор которого не выдвигал бы этой темы. Пожалуй, наиболее ярко и многообразно разработана она в английских шуточных сказаниях о так называемом Готаме (Gotham), населённом фантастически глупыми людьми.
К готамовцам прилетел сладкоголосый соловей и поёт по ночам в их роще. Очарованные его пением, готамовцы, боясь, как бы птица не улетела, сооружают вокруг рощи невысокую, но фундаментальную ограду — и страшно удивлены и обескуражены, когда в одну из ночей не слышат более соловьиных трелей.
Обитатели страны дураков решили поймать луну. Они видят её диск в колодце (в другом варианте — в реке) и пускают в ход вёдра и рыболовные сети, но луне удаётся ускользнуть.
У индусов глупость не изолирована на отдельном острове, в стране дураков, она странствует по всему свету с посохом в руках. Я говорю об огромном индийском фольклорном цикле, рассказывающем о «глупых браминах». Брамины нисколько не страдают от своей глупости, наоборот — они гордятся ею, бахвалятся как неким даром богов — и зачастую устраивают особые «состязания в глупости»; счастливец, которому удаётся «переглупить» своих соперников, получает… премию.
Вот один из знаменитых своей глупостью браминов решил к празднику деревянных колоколов в Бенаресе обрить — как этого требует обычай — голову. На зов его приходит цирюльник. Условились за пять пайсов (мелкая монета). Дело сделано. Надо расплачиваться. Брамин даёт монету в десять пайсов и требует пять сдачи. У цирюльника их нет. Начинается спор. Брамин и цирюльник долго вырывают друг у друга из рук монету, пока дело не решено полюбовно: пусть брадобрей сбреет волосы у жены брамина — они будут в расчёте. Брамин связывает противящуюся жену (быть обритой для женщины индусской — величайший позор) — и через минуту голова несчастной женщины гола, как колено. Только после этого брамин спохватывается, что, увлёкшись спором о пяти пайсах, забыл о древнем, освящённом веками обычае.
Страна великанов
Этой теме посвящено очень много и древних, и новых рассказов. Нельзя назвать почти ни одного народа, который не разрабатывал бы по-своему этой темы. Великан требует простора, поэтому вымысел уводит его в пространно далёкие страны. Великаны валят горы, вырывают с корнями дубы, мало того, громоздят горы на горы, пытаясь взобраться на небо. И странно: в огромных телах их живут обычно чрезвычайно малые умы; их постоянно обманывают крохотные горбуны, гномы и вообще маленькие человечки.
Предания о великанах, живущих вдали от обыкновенных людей, очень древни. Достаточно вспомнить приключения Одиссея среди народа одноглазых колоссов, циклопов.
Великанам неудобно и хлопотно жить среди обыкновенных семифутовых людей. Это испытал на себе и человек обычного нашего роста, д-р Самюэль Гулливер, которого фантазия его автора заставила очутиться в стране лилипутов. Ступишь как-нибудь не так — ещё раздавишь маленького человечка. Бог с ними. Правда, их смертоносные стрелы не могут ни убить, ни ранить, но они раздражают, как булавочные уколы или укусы блох.
И великаны уходят прочь и образуют свои великаньи поселения.
Правда, не следует забывать об одном важном литературном исключении. Я говорю о цикле Франсуа Рабле, дающего историю династии Гранвуазье, Гаргантюа и Пантагрюэля, преемственно принимающих власть друг друга над малорослым галльским племенем. Тела этих добродушных королей огромны, но души величиной в обыкновенную душу среднего француза. Слёзы их, как детально описывает Рабле, каждая величиной с страусовое яйцо, но причины их — маленькие житейские горести и неудачи. Впрочем, все они предпочитают плачу смех, от которого сотрясаются стены домов и пригибаются к земле деревья.
Лилипутия
Незачем говорить о топографии и населении этой как будто бы несуществующей страны, о которой читал каждый школьник. Свифту она, как и страна короля Броддинброгов, нужна для смелого психологического эксперимента. После того как Гулливер уже начал свыкаться с жизнью и положением великана, автор его бытия стремительно перебрасывает свой персонаж в страну настоящих великанов, где нужно быстро перестроить всю свою психику и всё своё поведение. Вместо осторожного укороченного шага — быстрая семенящая походка, часто переходящая в бег; вместо тихого сдержанного голоса — крик; вместо наклонённой книзу головы — голова, которую приходится задирать вверх, чтобы видеть там — на высоте колокольни — лицо своего собеседника-гиганта, который одним ударом ладони может расплющить тебя, как муху.
Любопытно, что и в первой, и во второй части своих «Путешествий» Дж. Свифт, как истинный художник, позволяет себе только по одному разу нарушить меру[1] — уменьшить или увеличить тела людей, в окружении которых живёт его герой. В дальнейшем он чрезвычайно точен и нигде не отступает от реалистической манеры письма. Будь на земле лилипуты или броддинброги, нам практически пришлось бы общаться с ними именно так, как описывает это Свифт.
Фантазмы его довольно скоро стали чрезвычайно популярны среди современников — и ещё в XVIII веке талантливейший публицист и… да чем он только не был — Самюэль Джонсон[1], которому первому в Англии было разрешено помещать в журнале отчёты о заседаниях палаты общин, смело озаглавил свой цикл: «Magna Lilliputia» («Великая Лилипутия»). Тут мы не можем не видеть, что наш пращник, бросающий, стоя у черты мира, свой камень дальше, хочет отражённым ударом попасть в своего политического врага.
Трудно установить, в котором году в фразеологию политических журналов Британии проникло довольно странное выражение: «a pill to cure an earthquake» («пилюли от землетрясения»). Уподобление это, впервые познавшее типографскую краску после Свифта, хотело, очевидно, выразить в образе политику полумер, Лилипутийский метод, который всегда целому числу предпочитает дробь, голове, поднятой к полёту, голову, спрятанную в песок. Об этом не место говорить в данной статье. Можно лишь кратко отметить, что по ту сторону пролива в ответ на политику Великой Лилипутии медленно назревал план изготовления не пилюль от землетрясения, а огромных стальных пилюль, начинённых динамитом, с тем, чтобы они вызвали землетрясение, пагубное для противника и «благодетельное» для изготовителей этих металлических пилюль.
Легенда о великанах впервые подверглась серьёзному и тонкому истолкованию у Б. Шоу. В своей замечательной книжке «The Perfect Wagnerite» (1898) («Истинный вагнерианец»), к сожалению, не переведённой на русский язык, Шоу анализирует миф о «золоте Рейна». Вотан договаривается с простодушными великанами о постройке для него Валгаллы. Рабочая плата: прекрасная Фрейя, богиня свободы. Дворец окончен. Вотан отказывается платить свободой. Мало того, и золото, капитал, заблаговременно зарыто в илистом дне старого Рейна. Шоу (боюсь длинных цитат) с подлинным трагизмом описывает положение великанов, которые остались с пустыми натруженными гигантской работой руками. Это первое столкновение труда и капитала. Дальше начнётся длинная их череда. Великаны не знают огромных сил, скрытых в них. У них титанические мускулы, которыми можно громоздить горы на горы, и ещё пока слабый, непробуждённый мозг. А золото, их честно заработанную плату, сторожит, не смыкая глаз, алчный и злобный карлик Альберих.
Тот же Шоу создаёт замечательную тетралогию: «Во времена Мафусаила»[1]. Длинная эта пьеса, если хотите, о племени, страдающем длиннолетием. Это великаны времени. На острове, где они живут, вдали от кратколетних людей, самому младшему поколению для счёта годов приходится прибегать к трёхзначным и четырёхзначным числам.
Случилось так, что некий престарелый почтенный профессор, совершая научную поездку, волею случая и ветра вынужден пристать к острову, заселённому великанами времени. Ему приходится попасть в положение седобородого ребёнка, бэби, которого за злостное непонимание мира великаны времени решают даже слегка посечь розгами — для его же, философа и академика, пользы.
Тут можно бы ещё сказать о колоссах силы. А также и… но статье этой не дозволено быть статьёй-великаном. Пусть остаётся в пределах среднего роста.
Мюнхгаузен и Перогрулло
Оба они существовали: и майор Мюнхгаузен[1], и капитан Перогрулло. Правда, в разные века: барон Мюнхгаузен — во второй половине XVIII века, Перогрулло — в середине XV века. Одно время Мюнхгаузен служил даже в русских войсках. Говорят, он любил — за стаканом пунша — рассказывать необычайные истории (существует на эту тему даже маленькая пьеса[1], вот уже лет тридцать не шедшая на нашей сцене). Приключения барона достаточно известны, чтобы отнимать пересказом их время у наборщиков и читателей. Но надо отметить одно: он, совершивший ряд путешествий, чужд богу дорог и странствий. Путешественник — это тот, кто влюблён в объект. Мюнхгаузен же чрезвычайно эгоцентричен, его интересует только его собственная фантазия[1], которая благодарит за это, восхваляя своего обладателя. При переезде через Германию он следит за судьбой песни, замёрзшей в рожке почтальона его дилижанса, но равнодушен к пению пейзажей, скользящих мимо глаз. Во время стремительной езды по укатанным снежным дорогам России его интересует барабанная дробь его шпаги, которая, высунувшись из кибитки, ударяет о верстовые столбы со скоростью палки, когда ею проводят по кольям забора. Но что между этими верстовыми столбами, об этом ничего нам не говорит. Это чистая фантазия, наслаждающаяся сама собой, своими сложными разветвлениями и пышностью своих цветов.
Перогрулло — представляю его советскому читателю, мало кто знаком с этим достойным испанским генералом,— полная противоположность Мюнхгаузену. Он, как сообщают нам точные исторические данные, был профессионалом войны, доблестно участвовал в битве при Павии и всю жизнь провёл в странствиях от сражений к сражениям. Каков он был по складу ума и темперамента, мы не знаем, но так или иначе сложился целый ряд легенд и анекдотов, которые и сейчас заставляют включить в любой, даже краткий, испано-такой-то словарь выражение: verdad de Perogrullo, что значит — «непререкаемая истина Перогрулло», A = A. Если фантазия губит Мюнхгаузена, превращает честного служаку в мирового лжеца, то Перогрулло его необычайная правдивость, точнее — неспособность лгать, отнюдь не по моральным причинам, а по фантастическому отсутствию какой-либо фантазии, которая необходима для самой маленькой лжи, превращает в комический персонаж. Привожу одну лишь краткую речь, произнесённую доблестным генералом в канун решительной битвы: «Солдаты! Завтра нам предстоит бой. Бой, как вы это знаете, это такое дело, когда люди в одних мундирах убивают людей в других мундирах. Я не даю шатких обещаний. Словом солдата заверяю вас, что тот, кто завтра будет убит, тот уже определённо будет убит и пусть не воображает себе, что он жив. С другой же стороны, тот, кто останется в живых, пусть впоследствии не ссылается на то, что его, мол, убили в битве при Павии. Итак, всё ясно. Никаких колебаний. А отсутствие колебаний и есть храбрость. Завтра мы выйдем из боя победителями».
У барона Мюнхгаузена, с фантазмами которого впервые познакомил Европу в начале прошлого века Распэ[1], было немало подражателей. Назову лишь одного — грузинского писателя Клдиашвили[1], автора «Приключений дворянина Лахундарели». Если Мюнхгаузен взлетает к тучам, увлекаемый цепью диких уток, проглотивших, одна за другой, кусочек сала, приделанный к длинной верёвке, то Лахундарели достигает облаков, разогнав свою тяжёлую телегу по ухабистой дороге до такой степени, что она, подпрыгивая всё выше и выше, достигает, наконец, облачного просёлка.
Перогрулло не имел последователей. Имя его известно лишь в пределах Испании. Два или три романа довольно тускло отразили его образ, созданный народом.
Но не это интересует меня. Любопытно, что Мюнхгаузен, обладающий необыкновенно подвижной фантазией, то есть искусством расцвечивать и осложнять, разветвлять любой образ, всегда действует в чрезвычайно простых объективных обстоятельствах. Вот он едет снежным полем. Вечереет. До ночлега далеко. Какой-то обледенелый тычок из земли. Барон привязывает коня к тычку и, завернувшись в плащ, ложится спать. Обстановка самая обыкновенная. Мало ли с кем этого ни случалось. Но дальше включается фантазия: оказывается, что тычок этот, послуживший коновязью[1], не простой кол, а шпиль колокольни, занесённой чудовищным снегопадом по самую верхушку; фантастическое солнце, прежде чем разбудить спящего Мюнхгаузена, растопляет снега, пласт которых равен высоте колокольни; проснувшийся путешественник сначала ищет своего коня в горизонтальной плоскости, затем, подняв глаза, находит его висящим наверху, привязанным недоуздком к шпилю колокольни…
Эффективность образа Перогрулло построена на диаметрально противоположном основании: это простак, попадающий в чрезвычайно сложные положения, прямая линия, прочерченная сквозь мир сложных кривых. Майор Мюнхгаузен и генерал Перогрулло не могут создать подлинно художественного впечатления, действуя в одиночку. Майор-фантазия должен быть подчинён старшему чином единству, прямой тематической сюжетной линии. Не выходя из плана статьи, укажу на созданную английским фольклором страну Топситарви (Topsyturvy)[1], где всё совершается наоборот и все люди стоят и живут как бы дыбом, дном кверху. Люди рождаются стариками в гробах, и смерть укорачивает их в детских колыбелях; солнце восходит на западе и ныряет в ночь на востоке; люди ходят на руках, ногами кверху,— и вся вообще жизнь поставлена «на голову». Этот мир даёт простор мюнхгаузенскому началу, открытию новых и новых двучленных комбинаций, но, с другой стороны, он строго ограничен принципом Перогрулло, требующим всегдашнего наоборот. A = или A ≠ A: не всё ли это равно?
Рай для обжор
В Венской галерее в зале Брейгеля Старшего, или мужицкого, как его называют, есть среди других две замечательные картины. Обе они говорят о стране обжор[1]. Она окружена плотным кольцом гор из сахара и пряничных толщ. Ищущий обжорного рая должен прогрызаться сквозь пряничную гору, прорыть зубами туннель, пропустив сквозь желудок и пищевод всё, преграждающее ему доступ в гигантскую замкнутую котловину рая еды. На первой картине голландский художник и даёт тяжёлый труд человека, который подвигом обжорства завоёвывает себе место в царстве желудка. Вторая картина, гораздо более детализированная, показывает самое то место, где живут святые угодники чревоугодия. Некоторые из них спят, выпятив толстые, распяленные пищей животы. Другие пьют и едят. Шипящие сковородки с говядиной и колбасами сами услужливо подходят к пирующим. Жареные гуси, взмахивая жареными крыльями, сами летят в широко открытые рты. Плетёные бутыли с вином подкатываются к губам чревоугодников и целуют взасос круглым стеклянным ртом прямо в жирные губы отупелых и пьяных обжор.
Почти у всех народов есть сходные воплощения мечты о сытости. У англичан: Кокайн’а (Cocine)[1], более тонкий портрет обжоры, скорее не обжоры, а дегустатора, лотус итер’а (lotus eater)[1], всасывателя лотоса. Да и у нас: молочные реки в кисельных берегах и т. п.
Нас не должно отталкивать это пищелюбие, гигантизирующее — до степеней отвратительности — процессы насыщения. Ведь в основе его лежат голодные сны бедняков. Крестьян и рабочих, ложащихся спать натощак. Ведь, когда хочется пить или есть, когда тебя систематически мучает от дня к дню и голод, и жажда, то кажется, что «море бы выпил» и съел бы гору яств. Но это только кажется, это только гиперболические «грёзы пустого желудка».
Итанесиэс
Так называется одно из племён, о котором рассказывает греческая книга Космология[1].
Иногда, вследствие нарушения обмена, в организме человека наступает явление акромегализма[1]. Непомерно вырастает, скажем, средний палец правой руки.
Карикатура построена на акромегализации модели. Проще всего (это делают дешёвые юмористические органы) представить какого-нибудь политического деятеля в виде почти фотографически точно воспроизведённой головы, приставленной к коротенькому, вполголовы, телу. У объекта карикатуры (итал.— caricare — нагружать), допустим, нос несколько длиннее меры. Карикатурист вытягивает его, гиперболизирует этот нос. Существует польская сказочка о строптивом Стасе, у которого была дурная привычка ковырять пальцем в носу. И в конце концов ему пришлось возить свой разросшийся, расковыренный нос на настоящей садовой тачке.
Целый ряд фантастических стран, которых не было и не будет, создан по принципу акромегализации.
Так, в старом, ещё XIV века, «Азбуковнике»[1] (одна из первых переведённых на русский язык книг) рассказывается о диковинной стране Итанесиэс, у жителей которой столь великие уши, притом и столь мягкие, что, ложась спать, они заворачиваются в свои ушные раковины, как в одеяла.
Как тут не вспомнить о фантастических жителях африканских стран, у каждого из которых всего одна нога, но со столь огромной пятой, что ею он, как зонтиком, закрывается от солнца.
Пример со знаком минус: в старинном Космологиуме Козьмы Индикоплова[1] рассказывается о чудесной птице, ног не имеющей[1]. Проклевавшись сквозь скорлупу яйца, она всю жизнь парит и летает над землёй, пока силы её не истощатся, и тогда, мёртвая, падает она долу.
Страна Итанесиэс очень важна для изучения поэтики построения несуществующих стран[1]. Каждая из них мнимым бытием своим обязана гиперболизации какого-нибудь одного признака: Лилипутия — признака умалённости, страна Броддинброгов — признака увеличения и т. д.
Путешествия по вертикали
Русские сказки во множестве вариантов говорят нам о таинственном подземном царстве. Оно-де распадается на медное, серебряное и золотое; и вход в каждое охраняет медный, серебряный и златокрылый змей. В этом своём очерке я нарочно обхожу материал русского фольклора — он бы увеличил статью втрое; цель моя — познакомить читателя с менее известными западными фольклорными и литературными материалами.
Зачинатель датской литературы Гольдберг[1] написал о «Путешествии в подземные страны Николая Клима» (1741). В этом блестящем сатирическом произведении Гольдберг рассказывает о существах, которые изолированы в своём подземном государстве и которым, следовательно, не с кем воевать и не с кем торговать. Всяческого рода проблемы, спорные вопросы, говоря грубо, издохли. Но привычка к дискуссиям не покидает мозги подземельцев. И они выращивают из своей среды отдельные экземпляры так называемых спорящих животных[1] (animal disputans’ы). Их держат впроголодь, питая лишь перцем и горчицей,— и затем стравливают попарно, на потеху всей аудитории подземелья; диспутансы спорят о чём угодно и сколько угодно, до кровавой пены изо рта.
Но возвратимся на поверхность земли. Комедия Аристофана[1] «Птицы» (414 до н. э.) рассказывает о двух афинянах, Эвельпиде и Писфетере, которые бегут от общественных распрей Афин, отыскивая спокойное убежище. В руках у них — у одного сорока, у другого ворона, купленные у рыночного прорицателя, птицы, которые должны указать путь к гнезду царя птиц, Великого Удода. Беглецы находят царя птиц — и птичьи крылья заключают союз с человеческой мыслью. Птицам жить тоже невесело. За ними охотятся, на них расставляют силки, леса вырубают. И, по совету Писфетера, всё царство птиц возносится на облака, взяв с собой на множестве своих крыльев двоих людей. Там, в «Птичьем городе», афиняне распоряжаются по-свойски. Прежде всего, они перехватывают все фимиамы и дымы закланных жертв, возносящиеся в царство богов. Боги голодают. Они присылают вестницу Ириду. Двое афинян — под согласный щебет птиц — прогоняют её вон — в эмпиреи. Боги просят о перемирии, Эвельпид и Писфетер милостиво дают его, урезывая власть богов в свою пользу.
Корабельный журнал Пантагрюэля
Четвёртая книга цикла Рабле говорит о длинном путешествии Пантагрюэля и его друзей на судне, раз двадцать или более бросившем свой якорь в несуществующих гаванях стран, которых нет. Пантагрюэль, собственно, не писал корабельного журнала. Но я сделаю это за него, хотя бы в кратких и разорванных записях.
Прежде всего, мысленно листая этот несуществующий журнал, удивляешься грандиозности образов, среди которых совершается придуманное Рабле путешествие. Это целая энциклопедия, вращающая глобус с нанесёнными на него одной лишь фантазией странами.
У Мюнхгаузена — вы помните — размерзается песня, замёрзшая в рожке почтальона. Рабле заставляет размёрзнуться звуки долгого и упорного боя, происходившего в ледовых странах. Корабль Пантагрюэля, входящий в эти широты во время размерзания льдов, слышит и размёрзшуюся битву, которая клокочет тысячами ударов сабель о сабли, топоров о топоры, копий о щиты и криками раненых и побивающих. У Брейгеля, как об этом недавно говорилось, изображена официантская угодливость жареных гусей и шипящих сковород, торопящихся обслужить рты обжор. У Рабле дана яростная битва едоков с едой, обжор с их пищей, которая идёт, наставив трезубцы огромных вилок, размахивая столовыми ножами, ощетинившись пиками вертелов, на тех, кто хочет их съесть. Но рты и желудки войска Пантагрюэля готовы к бою: им должно не только опрокинуть противника на блюда и тарелки, но и пожрать его до последнего лакомого куска. И победа остаётся за Пантагрюэлем.
Возвращаюсь к корабельному журналу. Остров Энназин. Все жители — родственники и свойственники. Они так запутались в сложной системе родственных связей, что то и дело слышишь разговор вроде следующего: «Добрый день, дедушка!» — говорит седобородый старик, подойдя к люльке, где лежит трёхлетняя девочка. «Как поживаешь, дочка?» — отвечает ребёнок, шепелявя и с трудом произнося слова.
Страна Прокуратия. Единственный заработок жителей — кляуза. Доносят друг на друга. Кляузник стремится доносить возможно более ложно, с тем чтобы быть избитым своей жертвой возможно более больно, что даёт возможность кляузнику потребовать, согласно законам страны, денежное вознаграждение за побои. Живут кляузники, в общем, довольно богато.
Остров Железных изделий. На нём вместо травы растёт проволока, вместо цветов — пики и стрелы. С деревьев свисают щипцеобразные плоды, кинжалы, сверкающие сталью сквозь растрескавшуюся шелуху ножен.
Остров очаровательной царицы Квинтэссенции, которая исцеляет своих подданных от болезней песнями. Обед: на первое — пряная народная песенка, на второе — канцонетта и т. п.
Остров односложных ответов.
И, наконец, город Шинон с храмом Бутылки. Божественная Бутылка прорицает. Она окружена бесчисленным количеством прозрачных струй. Стоит подставить под одну из них бокал, и в каждый из них вольётся тот напиток, о котором ты мечтаешь. И приснятся те страны, есть они или их нет, которые ты хотел посетить.
Примечания
Источники:
- Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7
- Сигизмунд Кржижановский. «Страны, которых нет»: Статьи о литературе и театре. Записные тетради / Сост. и предисл. В. Перельмутера. М.: Радикс, 1994. 157 с. ISBN 5-86463-007-1
