Постепенно, по мере замены любителей случайных представлений профессионалами постоянного театра и перехода от монотонии библейских тем к пёстрой сюжетике мирских пьес, дифференцируется и ремарка, эта немая речь к актёру, побуждающая его к речи «озвученной».
Материал, оставленный нам старыми тетрадями пьес, столь многообразен, что довольно трудно делить его на периоды. Но, идя по главной линии, можно с уверенностью отметить: первоначально ремарка указывает лишь зрительный фон движущихся персонажей; затем она начинает учитывать и движения действующих лиц. Наконец она проникает и во «внутренние движения» персонажа — проходит по центробежному двигательному нерву от мускула к мозгу. Тут ремарка как бы выходит за пределы ремаркируемого, внешне отмечаемого, проникает из области зрения в зазрение (до «зазрения совести» включительно). Но возражения и протесты в данном случае бесполезны. Таков исторический путь ремарки, перерастающей себя самоё. Можно привести много показательных примеров из западной театральной практики. Но ограниченное пространство, данное этой статье, заставляет меня остановиться на наиболее близких примерах из жизни русского театра.
Уже у Д. Фонвизина[1] мы застаём третий эмоциональный признак ремарки на довольно высокой ступени развития.
У него почти отсутствует ремарка внешнего театрального фона. Пьеса «Недоросль», опуская описание сцены, начинает с перечня находящихся на ней действующих лиц. Далее следуют: «те же и…» или «те же, кроме…». Если вычесть из общего числа ремарок чисто технические «к…» (направление речи) или «в сторону», то остаются почти исключительно ремарки эмоционального характера. При этом они не характеризуют темперамент и характер того или иного действующего лица, а с необычной яркостью характеризуют среду и настроенность чувств всей пьесы. Привожу подряд, выключая указанные выше элементы, ремарки конца первого и начала второго действия фонвизинской комедии: «(испугавшись, со злобою) — (почти вырывает) — (усмехаясь) — (с негодованием) — (вскричав) — (озлобясь) — (задрожала) — (разнежась) — (бросаясь на Митрофана) — (не допуская Скотинина) — (заслоняя Митрофана, остервенясь и подняв кулаки) — (задрожав и грозя, отходит) — (задрожав, вслед)».
Простаковско-скотининские нравы элементарно простой, до скотства дошедшей провинциальной дворянской жизни ясны нам уже из этих немых ремарок.
В дальнейшем такого типа подсловные характеристики ролей уступают иному типу ремарки (см. следующий раздел), но ещё позднее, в импрессионистической и символической драме, они снова стараются выбить из кавычек чисто зрительную ремарку.
Любопытно, что у того же Фонвизина в том же «Недоросле» мы встречаемся с ремаркой, столь характерной для современной обозренческой, детективной и бытовой пьесы. Четвёртый акт «Недоросля» начинается так:
Софья (одна, глядит на часы). Дядюшка скоро должен выйти. (Садится.) Я его здесь подожду. (Вынимает книжку и прочитав несколько.) Это правда. Как не быть довольну сердцу, когда спокойна совесть! (Прочитав опять несколько.) Нельзя не любить правил добродетели. Они — способны к счастью. (Прочитав несколько, взглянула и, увидав Стародума, к нему подбегает.)
В данном случае книга продолжает аксессуарно персонаж, как палка, зажатая в кулаке, продолжает длину вытянутой руки. Но вместе с тем она является своего рода «персонажем». В той же пьесе мы встречаемся с учителями Кутейкиным и Цифиркиным. Первый не разлучается с часословом, второй — с грифельной доской. И часослов и доска служат помощниками как в деле обучения Митрофанушки, так и в не менее важном деле избиения соперника-иностранца Вральмана. Диалог Софьи с часами и книгой можно, превращая ремарки в прямую речь, дать в таком черновом виде:
Софья. Дядюшка скоро должен выйти. (Садясь.) Я его здесь подожду. Стенные часы. Отзванивают то или иное число ударов.
Софья. Вынимает книжку. Книжка. Отвечает ей моральной сентенцией. Софья. Это правда. Как не быть довольну сердцу, когда спокойна совесть! Книжка. Молча соглашается. Софья. Нельзя не любить правил добродетели. Они — способны к счастью. Книжка. Следующей отогнутой страницей подтверждает раньше сказанное.
Я не ставил скобок перед и за ремаркой, потому что она стремится здесь выйти за их пределы. Ведь стоит отыскать лишь имя этой безымянной книги и открыть её на нужных страницах, чтобы она из аксессуара превратилась в почти полноправный персонаж, пусть с чужим голосом, но со своей мыслью.
Так или иначе, наши современные «телефонные сцены» театрально ничем, по существу, не отличаются от фонвизинского разговора с книгой. Не всё ли равно, беседует ли действующее лицо с немым предметом, данным в виде книги или в виде телефонной трубки? Неслышимые или невидимые зрителю ответы в обоих случаях должны быть заполнены ремаркой.
Примечания
Источник:
- Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7
