В конце 1825 года я письменно изложил свои воспоминания об этом поистине замечательном человеке. Наибольшая их часть отмечена датой 18 декабря. Он умер в 1827 году. Поэтому теперь я промотрел всё, что я писал тогда, начиная с 10 декабря и далее, не пытаясь изменить порядок или привести в соответствие дикие и странные рапсодии этого гениального безумца, решив, что лучше оставить всё в том виде, в каком оно возникло, хотя я и предвижу вполне справедливое возражение, что в записи бреда безумного состояния, в котором эти речи, возможно, были произнесены, нельзя обнаружить закономерностей, и что они не подчиняются какому-либо установленному закону логических ассоциаций, и потому из всего этого нельзя извлечь ничего поучительного.
Это было бы сущей правдой, если бы речь шла о простом безумии — однако это не относится к той форме помешательства обыкновенно называемой мономания[1], и её можно не брать в расчёт в случае подобном этому, когда человек, которого таковым считают, был бесспорно тем, кого в Германии называли бы Verunglueckter Genie[1], чьи теософические фантазии так были схожи со сведенборгианскими, чей дар художника превозносился такими людьми, как Флаксман[1] и Фюзели[1], и чьи стихи, по мысли биографа Сведенборга (Уилкинсона[1]), заслуживают переиздания, стихи, о которых Вордсворт, прочитав многие из них, — это были «Песни Невинности и Опыта, показывающие две противоположности человеческой души», — сказал: «Нет сомнения, что этот бедняга был сумасшедшим, но в сумасшествии этого человека что-то есть такое, что для меня интереснее здравомыслия Лорда Байрона и Вальтер Скотта!» Немецкий художник Гётценбергер[1] (которого, между прочим, как лицо авторитетное для моих заметок о Блейке, мне не следовало бы называть после других), сказал после своего возвращения в Германию приблизительно в то самое время, к которому я теперь подошёл: «Я видел в Англии многих талантливых людей, и только трёх гениев — Кольриджа, Флаксмана и Блейка, и Блейк из них — величайший». Я не собираюсь намекать на то, что согласен с этим мнением, и не хочу сделать нечто большее, чем просто предоставить факты моего общения с ним в виде некритического повествования, в котором я буду придерживаться своей собственной точки зрения. Первые записи этих воспоминаний я сделал в 1810 году. Тогда я ещё не начал регулярно вести дневник, как это сделалось потом. Поэтому я возвращусь к тем моим записям снова, предваряя воспоминания 1825 года ссылкой на то немногое, что я знал раньше о Блейке, и что послужило причиной моего интереса к нему, стараясь не повторять того, что Каннингем написал о нём в своих «Жизнеописаниях британских художников» [1], и т. д., и т. п.
Доктор Малкин[1] директор нашей школы в Бери[1] опубликовал в 1908 году мемуары очень рано развившегося ребёнка, умершего в таком-то возрасте, и в этой книге он дал отчёт о Блейке как о художнике и поэте, приведя несколько образцов его поэзии, а именно «Тигра», баллады, мистические и лирические стихи[1] — всё самого неистового характера, к тому же Малкин сообщал о «видениях», о которых Блейк поведал ему при знакомстве. Я знал, что Флаксман очень высоко ставил Блейка и, хотя он не отважился превозносить его как гениального провидца, всё же не объединился с теми, кто обычно осмеивал его как безумца. Ещё не увидев Блейка, я уже составил о нём возвышенное представление и подумал, что он мог бы быть интересен в Германии как предмет для статьи, и поэтому, когда Фредерик Пертес[1] — патриотический гамбургский издатель — написал мне в 1810 году письмо с просьбой дать ему статью в его «Патриотические анналы», я не нашёл ничего лучшего, чем послать ему отчёт о Блейке, переведённый затем на немецкий доктором Юлиусом и, вместе с публикацией и переводом нескольких стихотворений, статья эта составила 24 страницы...
Чтобы получить возможность написать эту статью, в которой, кстати, не было ничего сколько-нибудь стоящего, я отправился на выставку оригинальной блейковской живописи на Карнаби-Маркит[1] у брата Блейка, торговца трикотажем. Картины заполняли несколько комнат в обыкновенном жилом доме, и за просмотр с посетителя взималось полкроны[1], за которые он получал также каталог, представлявший собой чрезвычайно любопытное раскрытие душевного состояние этого художника. Этот каталог я хотел послать в Германию и дать экземпляр Лэму[1] и другим, поэтому я взял четыре и заплатил 10 шиллигов, оговорив, что позволю себе прийти сюда ещё раз бесплатно. «Бесплатно! Сколько угодно, хоть всю жизнь», — сказал брат Блейка, удивлённый такой щедростью, которой он никогда не видывал прежде, а также, я отважусь сказать, и в последствии. Лэм был очень доволен каталогом, в особенности описанием картины позднее награвированной, связанный анекдот с которой необъяснимим образом бросил бы тень на самого доброжелательного и превосходного человека, если бы Флаксман не считал последнего лицом не имевшим отношения к преднамеренным действиям Стотхарда[1]. Как только друзья распространили подписку на гравюру его «Кентербертйских пилигриммов», Стотхард составил партию подписчиков на гравюру его собственной картины на этот же сюжет. Работа Стотхарда широко известна, блейковская же известна очень немногим. Лэм значительно предпочитал её работе Стотхарда и утверждал, что блейковское описание — это самое утончённое исследование поэмы Чосера, которое он когда-либо читал.
В этом каталоге Блейк писал о себе в самых неистовых выражениях, отмечая, что «сей художник не имеет соперников в колорите», что никто не может превзойти его, ибо никто не может превзойти Святой Дух, что он также как Рафаэль и Микельанджело находится под божественным влиянянием, в то время как Корреджо и Тициан служили похотливому и потому бессердечному божеству, а Рубенс был самодовольным дьяволом, и т. д. Он заявил, говоря о цвете, что у Тициана мужчины сделаны из выделанной кожи, а женщины из мела, и приписывал своё совершенство в цвете тому преимуществу, что имел удовольствие ежедневно наблюдать первобытных людей, гуляющих в своей естественной наготе по горам Уэльса. Это было сказано о тридцати картинах, написанных маслом в чрезвычайно мрачном, густом и грязном колорите, и цвет первобытных людей очень напоминал краснокожих индейцев, В его представлении они, возможно, и были первобытными людьми. Многие его рисунки были бессознатнльными подражаниями. Это проявилось также и в его опубликованных работах — рисунках «Гробницы Блэра», высоко оцененные Фьюзели и Скиавонетти [1], и в его иллюстрациях «Книги Иова», опубликованных после смерти Блейка в пользу его вдовы.
Примечания
Генри Крабб Робинсон (Henry Crabb Robinson, 1775 – 1867), мемуарист, diarist, автор известных дневников и воспоминаний. Родился в г. Бери Сент-Эдмундс, учился на юриста в Колчестере. Между 1800 и 1805 обучался в различных городах Германии и познакомился там со всеми знаменитостями: Гёте, Шиллером, Гердером, Виландом, и др. Был корреспондентом газеты Таймс. С 1813 года работал в коллегии адвокатов и 15 лет позднее ушёл в отставку и, благодаря дару красноречия и прочим качествам, стал видным общественным деятелем. Он умер в возрасте 91 года. Через 2 года после его смерти его дневники и воспоминания были изданы в двух томах: Diary, Reminiscences and Correspondence of Henry Crabb Robinson. Selected and Edited by Thomas Sadler, Ph. D. Two Volumes. Boston; Fields, Orgood & Co. 1869.
© Dmitri Smirnov. Translation, notes. Сan be reproduced if non-commercial. — Дмитрий Николаевич Смирнов. Перевод, примечания. Может быть воспроизведено в некоммерческих целях.
