This web site doesn't display advertising. Please consider making a donation.
Федр (Платон/Егунов)/Часть 5
Free texts and images.
| ← Часть 4 | Федр (Φαίδρος) ~ Часть 5 автор Платон | Часть 6 → |
| Федр: | Я молюсь вместе с тобой, Сократ: раз так с для нас лучше, пусть так и сбудется! А речи твоей я уже давно удивляюсь — насколько красивее она у тебя вы шла, чем первая. Я даже опасаюсь, как бы Лисий не показался мне мелким, если бы он пожелал противопоставить ей какую-нибудь другую речь. Да и в самом деле, удивительный ты человек, не давно один из наших государственных мужей бранил Лисия и попрекал, а ругая, все время называл его сочинителем речей. Быть может. Лисий из самолюбия воздержится теперь у нас от писательства. |
| Сократ: | Ох, юноша, смешные вещи ты говоришь! Ты совсем ошибаешься насчет твоего приятеля, если думаешь, что он так пуглив. По-твоему, и тот, кто его бранил, действительно высказывал порицание? |
| Федр: | Так казалось, Сократ. Ты и сам знаешь, что люди влиятельные и почитаемые в городе стесняются писать речи и оставлять после себя сочинения, боясь, как бы молва не назвала их потом софистами. |
| Сократ: | Ты забыл, Федр, что сладостная излучина получила свое название от большой излучины на Ниле . Кроме этой излучины ты не замечаешь и того, что как раз государственные мужи, много о себе воображающие, особенно любят писать речи и оставлять после себя сочи нения. Написав какую-нибудь речь, они так ценят тех, кто ее одобряет, что на первом месте упоминают, кто и в каком случае их одобрил. |
| Федр: | Как ты говоришь, не понимаю? |
| Сократ: | Разве ты не знаешь, что в начале каждого государственного постановления указывается прежде всего, кто его одобрил? |
| Федр: | То есть? |
| Сократ: | «Постановил» — так ведь говорится — «совет», или «народ», или они оба; «такой-то внес предложение» — здесь составитель речи с большой важностью и похвалой называет свою собственную особу, затем он переходит к изложению, выставляя напоказ перед теми, кто его одобрил, свою мудрость, причем иногда его сочинение получается чрезвычайно пространным. Это -ли, по-твоему, не записанная речь? |
| Федр: | Да, конечно. |
| Сократ: | И вот, если его предложение будет принято, творец речи уходит из театра, радуясь. Если же оно будет отвергнуто, если он потерпит неудачу в сочинении речей, и его речь не будет достойна записи, тогда горюет и он сам и его приятели. |
| Федр: | Конечно. |
| Сократ: | Очевидно, они не презирают этого занятия, по, напротив, восхищаются им. |
| Федр: | И даже очень. |
| Сократ: | А если появится такой способный оратор или царь, что, обладая могуществом Ликурга, Солона, или Дария, обессмертит себя в государстве и как составитель речей? Разве не будет он сам себя считать богоравным ещё при жизни? И разве не будет то же считать и потомство, взирая на его сочинения? |
| Федр: | Конечно. |
| Сократ: | Так, по-твоему, кто-либо из таких людей, как бы неприятен ему ни был Лисий, стал бы порицать его за то, что он пишет? |
| Федр: | Из твоих слов вытекает, что это невероятно, иначе вышло бы, что он порицает то, к чему сам стремится. |
| Сократ: | Значит, всякому ясно, что писать речи само по себе не постыдно. |
| Федр: | А что же тогда постыдно? |
| Сократ: | По-моему, постыдно говорить и писать не так, как следует, а безобразно и злонамеренно. |
| Федр: | Это ясно. |
| Сократ: | Какой же есть способ писать хорошо или, напротив, нехорошо? Надо ли нам, Федр, расспросить об этом Лисия или кого другого, кто когда-либо писал или будет писать, — все равно, сочинит ли он что-нибудь об общественных делах или частных, в стихах ли, как поэт, или без размера, как любой из нас? |
| Федр: | Ты спрашиваешь, надо ли? Да для чего же, по правде говоря, и жить, как не для удовольствий такого рода? Ведь не для тех же удовольствий, которым должно предшествовать страдание, — иначе их и не ощутишь, как это бывает чуть ли не со всеми телесными удовольствиями (потому-то их по справедливости и называют рабскими). |
| Сократ: | Досуг у нас, правда, есть. К тому же цикады над нашей головой поют, разговаривают между собой, как это обычно в самый зной, да, по-моему, они и смотрят на нас. Если они увидят, что и мы, подобно большинству, не ведем беседы в полдень, а по лености мысли дремлем, убаюканные ими, то справедливо осмеют нас, думая, что это какие-то рабы пришли к ним в убежище и, словно овцы в полдень, спят у родника. Если же они увидят, что мы, беседуя, не поддаемся их очарованию и плывем мимо них, словно мимо сирен, они, в восхищении, по жалуй, уделят нам тот почетный дар, который получили от богов для раздачи людям. |
| Федр: | Что же такое они получили? Я, по-видимому, и не слыхал об этом. |
| Сократ: | Не годится человеку, любящему Муз, даже и не слыхать об этом! По преданию, цикады не когда были людьми, ещё до рождения Муз. А когда родились Музы и появилось пение, некоторые из тогдашних людей пришли в такой восторг от этого удовольствия, с что среди песен они забывали о пище и питье и в само забвении умирали. От них после и сошла порода цикад: те получили такой дар от Муз, что, родившись, не нуждаются в пище, но сразу же, без пищи и питья, начинают петь, пока не умрут, а затем идут к Музам известить их, кто из земных людей какую из них почитает. Известив Терпсихору о тех, кто почтил ее в хороводах, они снискивают к ним у нее расположение; у Эрато — к тем, кто почтил ее в любовных песнях, и то же с остальными Музами, соответственно виду почитания каждой из них. Самую старшую из Муз — Каллиопу — и следующую за ней — Уранию — они извещают о людях, посвятивших свою жизнь философии и почитающих то, чем ведают эти Музы. Ведь среди Муз эти две больше всех причастны небу и учениям, божественным и человеческим, потому их голос всего прекраснее. Значит, по многим причинам нам с тобой надо беседовать, а не спать в пол день. |
| Федр: | Конечно, будем беседовать. |
| Сократ: | Стало быть, нам предстоит рассмотреть, в как мы только что и собирались сделать, от чего это зависит — говорить и писать хорошо или нехорошо. |
| Федр: | Очевидно. |
| Сократ: | Чтобы речь вышла хорошей, прекрасной, разве разум оратора не должен постичь истину того, о чем он собирается говорить? |
| Федр: | Об этом, милый Сократ, я так слышал: тому, кто намеревается стать оратором, нет необходимости понимать, что действительно справедливо, — достаточно знать то, что кажется справедливым большинству, которое будет судить. То же самое касается и того, что в самом деле хорошо и прекрасно, — достаточно знать, что таковым представляется. Именно так можно убедить, а не с помощью истины. |
| Сократ: | «Мысль не презренная», Федр, раз так говорят умные люди, но надо рассмотреть, есть ли в ней смысл. Поэтому нельзя оставить без внимания то, что ты сейчас сказал. |
| Федр: | Ты прав. |
| Сократ: | Рассмотрим это следующим образом. |
| Федр: | Каким? |
| Сократ: | Например, я убеждал бы тебя приобрести коня, чтобы сражаться с неприятелем, причем мы с тобой оба не знали бы, что такое конь, да и о тебе я знал бы лишь то, что Федр считает конем ручное животное с большими ушами… |
| Федр: | Это было бы смешно, Сократ. |
| Сократ: | Пока ещё нет, но так было бы, если бы я стал всерьёз тебя убеждать, сочинив похвальное слово ослу, называя его конем, что непременно стоит завести эту скотинку не только дома, но и в походе, так как она пригодится в битве, для перевоза клади и ещё многого с другого. |
| Федр: | Вот это было бы совсем смешно! |
| Сократ: | А разве не лучше то, что смешно да мило, чем то, что страшно и враждебно? |
| Федр: | Это очевидно. |
| Сократ: | Так вот, когда оратор, не знающий, что такое добро, а что — зло, выступит перед такими же несведущими гражданами с целью их убедить, причем будет расхваливать не тень осла, выдавая его за коня, но зло, выдавая его за добро, и, учтя мнения толпы, убедит ее сделать что-нибудь плохое вместо хорошего, какие, по-твоему, плоды принесет впоследствии посев его красноречия? |
| Федр: | Не очень-то подходящие. |
| Сократ: | Впрочем, друг мои, не слишком ли резко мы нападаем на ораторское искусство? Оно, пожалуй, возразило бы нам: «Что за вздор вы несете, странные вы люди! Никого, кто не знает истины, я не принуждаю учиться говорить, напротив, — если ной совет что-нибудь значит, — пусть лишь обладающий истиной при ступает затем ко мне. Я притязаю вот на что: даже знающий истину не найдет помимо меня средства искусно убеждать». |
| Федр: | Разве не было бы оно право, говоря так? |
| Сократ: | Согласен, если подходящие к случаю доказательства подтвердят, что оно — искусство. Мне сдается, будто я слышу, как некоторое из них подходят сюда и свидетельствуют, что красноречие не искусство, а далекий от него навык. Подлинного искусства речи, сказал наконец, нельзя достичь без познания истины, да и никогда это не станет возможным. |
| Федр: | Эти доказательства необходимы, Сократ. Приведи их сюда и допроси: что и как они утверждают? |
| Сократ: | Придите же сюда, благородные создания, и убедите Федра, отца прекрасных детей, что, если он окажется недостаточно искушен в философии, он ни когда не будет способен о чем-либо говорить. Пусть Федр отвечает вам. |
| Федр: | Спрашивайте. |
| Сократ: | Искусство красноречия не есть ли вообще умение увлекать души словами, не только в судах и других общественных собраниях, но и в частном быту? Идет ли речь о мелочах или о крупных делах, — оно все то же, и, к чему бы его ни применять правильно — к важным ли делам или к незначительным, — оно от этого не становится ни более, ни менее ценным. Или ты об этом слышал не так? |
| Федр: | Клянусь Зевсом, не совсем так. Говорят и пи шут искусно прежде всего для тяжб, говорят искусно и в народном собрании. А о большем я не слыхал. |
| Сократ: | Значит, ты слышал только о наставлениях в красноречии, которые написали в Илионе Нестор и Одиссей, чтобы занять свой досуг, а о наставлениях Паламеда ты не слыхал? |
| Федр: | Да я, клянусь Зевсом, и о наставлениях Нестора не слыхал, если только ты не сделаешь из Горгия какого-то Нестора, а Одиссея — из какого-нибудь Фрасимаха и Феодора. |
| Сократ: | Может быть. Но оставим их. Скажи мне, что делают на суде тяжущиеся стороны? Не спорят ли они, или назвать это как-то иначе? |
| Федр: | Нет, именно так. |
| Сократ: | Спорят о том, что справедливо и что несправедливо? |
| Федр: | Да. |
| Сократ: | И тот, кто делает это искусно, сумеет представить одно и то же дело одним и тем же слушателям то справедливым, то, если захочет, несправедливым? |
| Федр: | И что же? |
| Сократ: | Да и в народном собрании одно и то же покажется гражданам иногда хорошим, а иногда наоборот. |
| Федр: | Это так. |
| Сократ: | Разве мы не знаем, как искусно говорит элейский Паламед: его слушателям одно и то же представляется подобным и неподобным, единым и множественным, покоящимся и несущимся. |
| Федр: | Да, конечно. |
| Сократ: | Следовательно, искусство спора применяется не только на суде и в народном собрании, но, по-видимому, это какое-то единое искусство, — если уж оно искусство, — одинаково применимое ко всему, о чем бы ни шла речь; при его помощи любой сумеет уподобить все, что только можно, всему, что только можно, и вывести на чистую воду другого с его туманными уподоблениями. |
| Федр: | Как, как ты говоришь? |
| Сократ: | Тем, кто доискивается, можно, по-моему, разъяснить это так: обмануться легче при большой или при малой разнице между вещами? |
| Федр: | При малой. |
| Сократ: | Переход к противоположности разве не будет менее заметен, если его совершать постепенно, чем если резко? |
| Федр: | Как же иначе? |
| Сократ: | Значит, кто собирается обмануть другого, не обманываясь сам, тот должен досконально знать подобие и неподобие всего существующего. |
| Федр: | Это необходимо. |
| Сократ: | А может ли тот, кто ни об одной вещи не знает истины, различить сходство непознанной вещи с другими вещами, будь оно малым или большим? |
| Федр: | Это невозможно. |
| Сократ: | Значит, ясно: у тех, кто имеет неверные мнения о существующем и поддается обману, причина их беды — какое-то подобие между вещами. |
| Федр: | Да, так бывает. |
| Сократ: | Может ли быть, чтобы тот, кто всякий раз уводит от бытия к его противоположности, сумел искусно делать постепенные переходы на основании подо бия между вещами? И сам он избежит ли ошибки, раз он не знает, что такое та или иная вещь из существующих? |
| Федр: | Этого никак не может быть. |
| Сократ: | Значит, друг мой, кто не знает истины, а гоняется за мнениями, у того искусство речи будет, видимо, смешным и неискусным. |
| Федр: | Пожалуй, так. |
| Сократ: | Хочешь посмотреть, что в речи Лисия, которую ты сюда принес, и в тех речах, которые мы с то бой здесь произнесли, было, по нашему слову, неискусным и что искусным? |
| Федр: | С превеликой охотой; а то мы сейчас говорим как-то голословно, без достаточных примеров. |
| Сократ: | Видимо, это просто случайность, что обе речи являют пример того, как человек хотя и знает истину, но может, забавляясь в речах, завлечь своих слушателей. Я, Федр, виню в этом здешних богов. А может быть, и эти провозвестники Муз, певцы над нашей голо вой, вдохнули в нас этот дар — ведь я-то, по крайней мере, вовсе не причастен к искусству речи. |
| Федр: | Пусть это так, как ты говоришь, но только поясни свою мысль. |
| Сократ: | Ну-ка, прочти мне начало речи Лисия. |
| Федр: | «О моих намерениях ты знаешь, слышал уже и о том, что я считаю для нас с тобой полезным, если они осуществятся. Думаю, не будет препятствием для моей просьбы то обстоятельство, что я в тебя не влюблен: влюбленные раскаиваются потом…» |
| Сократ: | Погоди. Ведь мы хотели указать, в чем Лисий допускает погрешность и что он делает неискусно, — не так ли? |
| Федр: | Да. |
| Сократ: | Не ясно ли всякому, что кое с чем из этого мы согласны, а кое-что нас возмущает? |
| Федр: | Кажется, я улавливаю твою мысль, но говори яснее |
| Сократ: | Когда кто-нибудь назовет железо или серебро, разве мы не мыслим все одно и то же? |
| Федр: | Конечно, одно и то же. |
| Сократ: | А если кто назовет справедливость и благо? Разве не толкует их всякий по-своему, и разве мы тут не расходимся друг с другом и сами с собой? |
| Федр: | И даже очень. |
| Сократ: | Значит, кое в чем мы согласны, а кое в чем и нет. |
| Федр: | Да, так. |
| Сократ: | В чем же нас легче обмануть и где красноречие имеет большую силу? |
| Федр: | Видно, там, где мы блуждаем без дороги. |
| Сократ: | Значит, тот, кто намерен заняться ораторским искусством, должен прежде всего произвести правильное разделение и уловить, в чем признак каждой его разновидности — и той, где большинство неизбежно блуждает, и той, где этого нет. |
| Федр: | Прекрасную его разновидность, Сократ, постиг бы тот, кто уловил бы это! |
| Сократ: | Затем, думаю я, в каждом отдельном случае он не должен упускать из виду, но, напротив, как можно острее чувствовать, к какому роду относится то, о чем он собирается говорить. |
| Федр: | Конечно. |
| Сократ: | Так что же? Отнесем ли мы любовь к тем предметам, относительно которых есть разногласия, или нет? |
| Федр: | Да ещё какие разногласия! Иначе как бы, по-твоему, тебе удалось высказать о ней всё то, что ты только что наговорил: она — пагуба и для влюбленного и для того, кого он любит, а с другой стороны, она — величайшее благо. |
| Сократ: | Ты совершенно прав. Но скажи ещё вот, что: я из-за своего восторженного состояния не совсем помню, дал ли я определение любви в начале моей речи? |
| Федр: | Клянусь Зевсом, да, и притом поразительно удачное. |
| Сократ: | То-то же! Насколько же, по этим твоим словам, нимфы, дочери Ахелоя, и Пан, сын Гермеса, искуснее в речах, чем Лисий, сын Кефала! Или я ошибаюсь, или Лисий в начале своей любовной речи заставил нас принять Эрота за одно из проявлений бытия — правда, такое, как ему самому было угодно, — и на этом построил всю свою речь до конца. Хочешь, мы ещё раз прочтем её начало? |
| Федр: | Если тебе угодно. Однако там нет того, что ты ищешь. |
| Сократ: | Прочти, чтобы мне услышать его самого. |
| Федр: | «О моих намерениях ты слышал ужо и о том, что я считаю для нас с тобой полезным, если они осуществятся. Думаю, не будет препятствием для моей просьбы то обстоятельство, что я в тебя не влюблен: влюбленные раскаиваются потом в своем хорошем отношении, когда проходит их страсть». |
| Сократ: | У него, видно, совсем нет того, что мы ищем. Он стремится к тому, чтобы его рассуждение плыло не с начала, а с конца, на спине назад. Он начинает с того, чем кончил бы влюбленный своё объяснение с любимцем. Или я не прав, милый ты мой Федр? |
| Федр: | Действительно, Сократ, то, о чем он здесь говорит, это — заключение речи. |
| Сократ: | А остальное? Не кажется ли, что все в этой речи набросано как попало? Разве очевидно, что именно сказанное во-вторых, а не другие высказывания должно непременно занимать второе место? Мне, как невежде, показалось, что этот писатель отважно высказывал все, что ему приходило в голова. Усматриваешь ли ты какую-нибудь необходимость для сочинителей располагать все в такой последовательности, как у Лисия? |
| Федр: | Ты слишком любезен, если думаешь, что я с способен так тщательно разобрать все особенности его сочинения. |
| Сократ: | Но по крайней мере вот что ты мог бы сказать: всякая речь должна быть составлена, словно живое существо, — у нее должно быть тело г головой и ногами, причем туловище и конечности должны подходить друг другу и соответствовать целому. |
| Федр: | Как же иначе? |
| Сократ: | Вот и рассмотри, так ли обстоит с речью твоего приятеля или иначе. Ты найдешь, что она ничем не отличается от надписи, которая, как рассказывают, была на гробнице фригийца Мидаса. |
| Федр: | А какая это надпись и что в ней особенного? |
| Сократ: | Она вот какова:
Медная девушка я, на гробнице Мидаса покоюсь. Воды доколе текут и пышно древа расцветают, Я безотлучно пребуду на сей многослёзной могиле, Мимо идущим вещая, что здесь Мидас похоронен. Ты, я думаю, заметил, что тут все равно, какой стих читать первым, какой последним. |
| Федр: | Ты высмеиваешь нашу речь, Сократ? |
| Сократ: | Так оставим ее, чтобы тебя не сердить, хотя, по-моему, в ней есть много примеров, на которые было бы полезно обратить внимание, но пытаться подражать им не очень-то стоит. Перейдем к другим речам. В них было, мне кажется, нечто такое, к чему следует присмотреться тем, кто хочет исследовать красноречие. |
| Федр: | Что ты имеешь в виду? |
| Сократ: | Эти две речи были противоположны друг другу. В одной утверждалось, что следует угождать влюбленному, в другой — что невлюбленному. |
| Федр: | И очень решительно утверждалось. |
| Сократ: | Я думал, ты скажешь «неистово» — это было бы правдой, как раз этого я и добивался: ведь мы утверждали, что любовь есть некое неистовство. Не так ли? |
| Федр: | Да. |
| Сократ: | А неистовство бывает двух видов: одно — следствие человеческих заболеваний, другое же — божественного отклонения от того, что обычно принято. |
| Федр: | Конечно, так. |
| Сократ: | Божественное неистовство, исходящее от четырех богов, мы разделили на четыре части: вдохновенное прорицание мы возвели к Аполлону, посвящение в таинства — к Дионису, творческое неистовство — к Музам, четвертую же часть к Афродите и Эроту — и утверждали, что любовное неистовство всех лучше. Не знаю, как мы изобразили любовное состояние: быть может, мы коснулись чего-то истинного, а возможно, и уклонились в сторону, но, добавив не столь уж неубедительное рассуждение, мы с должным благоговением прославили в сказочном гимне моего и твоего, Федр, с владыку Эрота, покровителя прекрасных юношей. |
| Федр: | Слушать мне было наслаждение! |
| Сократ: | Одно постараемся из этого понять — как могло наше рассуждение от порицания перейти к похвале. |
| Федр: | Как же это, по-твоему? |
| Сократ: | Мне кажется, все было там в сущности только шуткой, кроме одного: все, что мы там случайно наговорили, — двух видов, и суметь искусно применить их возможности было бы для всякого благодарной за дачей. |
| Федр: | Какие это виды? |
| Сократ: | Первый — это способность, охватывая все общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно, чтобы, давая определение каждому, сделать ясным предмет поучения. Так поступили мы только что, говоря об Эроте: сперва определили, что он такое, а затем, худо ли, хорошо ли, стали рассуждать; поэтому- то наше рассуждение вышло ясным и не противоречило само себе. |
| Федр: | А что ты называешь другим видом, Сократ? |
| Сократ: | Второй вид — это, наоборот, способность разделять все на виды, на естественные составные части, стараясь при этом не раздробить ни одной из них, как это бывает у дурных поваров: так, в обеих наших недавних речах мы отнесли неразумную часть души к какому-то одному общему виду. Подобно тому как в едином от природы человеческом теле имеется две одноименные части, лишь с обозначением «левая» или «правая», так обстоит дело и с состоянием безумия, которое обе наши речи при знали составляющим в нас от природы единый вид, но одна речь выделила из него часть, обращенную налево, и не остановилась на этом делении, пока не нашла там некую так называемую левую любовь, которую вполне справедливо и осудила; другая же наша речь ведет нас к правой части неистовства, одноименной с первой, и на ходит там некую божественную любовь, которой отдает предпочтение, и восхваляет ее как причину величайших для нас благ. |
| Федр: | Ты говоришь в высшей степени верно. |
| Сократ: | Я, Федр, и сам поклонник такого различения и .обобщения — это помогает мне рассуждать и мыслить. И если я замечаю в другом природную способность охватывать взглядом единое и множественное, я гоняюсь
Следом за ним по пятам, как за богом. Правильно ли или нет я обращаюсь к тем, кто это может с делать, знает бог, а называю я их и посейчас диалектика ми. Но скажи, как назвать тех, кто учился у тебя и у Лисия? Или это как раз и есть то искусство речи, пользуясь которым Фрасимах и прочие и сами стали премудрыми в речах, и делают такими всех, кто только пожелает приносить им дары, словно царям? |
| Федр: | Люди они, правда, царственные, однако в том, о чем ты спрашиваешь, несведущие. Но мне кажется, ты правильно назвал этот вид диалектическим; а вот тот, что касается красноречия, по-моему, все ещё от нас ускользает. |
| Сократ: | Как ты говоришь? Может существовать нечто прекрасное и помимо диалектики, которое тоже относится к искусству? Во всяком случае ни мне, ни тебе нельзя этим пренебрегать и надо поговорить о том, что это такое — я имею в виду красноречие. |
| Федр: | Об этом очень много говорится, Сократ, в книгах, написанных об искусстве речи. |
| Сократ: | Хорошо, что ты напомнил. По-моему, на первом месте, в начале речи, должно быть вступление. Ведь это ты считаешь, не правда ли, тонкостями искусства? |
| Федр: | Да. |
| Сократ: | На втором месте — изложение и свидетельства, на третьем месте — доказательства, на четвертом — правдоподобные выводы. А настоящий Дедал речей, тот, что родом из Византия, называет ещё подтверждение и добавочное подтверждение. |
| Федр: | Ты говоришь о славном Феодоре? |
| Сократ: | Конечно. И еще, утверждает он, надо применять опровержение и добавочное опровержение как при обвинении, так и при защите. А прекраснейшему Елену с Пароса разве мы не отведем видного места? Он первый изобрел побочное объяснение и косвенную похвалу. Говорят, он, чтобы легче было запомнить, изложил свои косвенные порицания в стихах — такой искусник! Тисий же и Горгий пусть спокойно спят: им при виделось, будто вместо истины надо больше почитать правдоподобие; силою своего слова они заставляют малое казаться большим, а большое — малым, новое представляют древним, а древнее — новым, по любому поводу у них наготове то сжатые, то беспредельно пространные речи. Услышав как-то об этом от меня, Продик рассмеялся и сказал, что лишь он один отыскал; в чем состоит искусство речей: они не должны быть ни длинными, ни краткими, но в меру. Федр. Ты всех умнее, Продик! |
