Фрагменты о Шекспире/Коонгарра

Коонгарра

Если поместить средние русские переводы Шекспира рядом с оригиналом и заставить переводы взглянуть в глаза оригиналу, им придётся смущённо опустить глаза. И это не потому, что над переправой с одного лингвистического берега на другой работали плохие переводчики, а потому, что дело это непосильно трудно. Наш язык многослоговый — шекспировский близок к односложности, среди его сонетных ямбов есть строки, сплошь написанные односложными словами (например, конец того же 66-го сонета).

Десяток лет тому назад вышло издание «Робинзона» для детей младшего возраста, редактированное так, что оно состоит сплошь из односложных слов. Таким образом, задача, которая стоит перед русским переводчиком,— расплатиться двадцатью слогами за пятнадцать слогов оригинала и вогнать их в строфику — более чем трудна. И я не стану обвинять наших сильных и слабосильных переводчиков.

Но есть другая сторона, на которую обращали более чем мало внимания. Это — звуковая трансляция шекспировских тем. Прежде всего, пора бы отметить, что язык Шекспира чрезвычайно индивидуализирован: всюду дан тщательный выбор синонимов и народных речений, которые отличают вообще всякого крупного художника. Для нас, интеллигентов, когда мы говорим о собаке, лисице, волке, повернувшихся к нашему вниманию задом, хватает одного и того же слова на всех троих: хвост-хвост-хвост. Однако Л. Толстой в главе «Войны и мира», описывающий псовую охоту на волка и лисицу, называет пушистый хвост лисицы «трубой», хвост волка «поленом», а хвосты собак, бегущих по следу, «прави́лами». Мы, «глухие пасынки природы», лишь выносим за скобку общее определение. А родственный природе народ (если даже не идти дальше случайно отмеченного здесь примера) каждое явление жизни отмечает индивидуализированно: хвост рыбы для него — «плеск», коровы — «хлестун», у медведя — «лопата», у павлина — «скоп» (Даль, IV).

В языке одного из североамериканских племён (Погодин)^[1] было два соседствующих слова: coongara и pigiacoodyne,— первое означает «шум птичьей стаи, подымающейся с земли в воздух», второе — «шум птичьей стаи, снижающейся к земле».

Эти два основных факта — звука, подымающегося вверх, и звука, как бы садящегося на землю,— к большому сожалению, наши переводы почти никогда не передают. Возьмите хотя бы сцену 4 из III акта «Гамлета» — Гамлет, крайне возбуждённый после представления, изобличает свою мать. Та защищается, какой-нибудь десяток строк наполнен лающими звуками, напоминающими о травле охотничьими собаками.

Как нам показывает книга лингвиста М. Мюллера^[1], восприятие того или иного звукового явления зависит не столько от горла, сколько от воспринимающего уха. Петухи во всех странах, можно думать, кричат одинаково. А между тем по-разному настроенное ухо у разных народов воспринимает их каждое по-своему: немцу слышится — ки-кер-рики (kikerriki), китаец воспринимает звук петуха иначе — киао-киао (kiao-kiao), монгольский язык передаёт тот же крик шумовыми согласными — дшор-дшор (dchor-dchor). Англичанин улавливает главным образом протяжность петушьего выкрика — кок-эй-дуддл-дуу (cock-a-doodl-doo), грек схватывает ухом резкую ноту: кок-кии (kokkii) («Наука о мысли», русск. пер., с. 143).

Однако наши переводчики, которым, по большей части, нет дела до музыки шекспировского языка, ни за что не хотят расстаться с традиционным русским кукареку. Вот один из наиболее ходких переводов («Буря», изд. Брокгауз. Перев. Н. Сатина^[1]).

Я попробовал, вовсе не претендуя на звание переводчика, претендуя лишь на точное аускультирование^[1] дыхания шекспировского стиха, перевести тот же текст. Вот эта попытка:

Примечания

Источники:

• Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7
• Сигизмунд Кржижановский. «Страны, которых нет»: Статьи о литературе и театре. Записные тетради / Сост. и предисл. В. Перельмутера. М.: Радикс, 1994. 157 с. ISBN 5-86463-007-1