Формула смеха
В «Много шуму» Бенедикт восклицает среди драматической сцены: «Я слышу междометия скорби, но дайте же прозвучать весёлому „ха-ха“». Шекспировское «ха-ха» всегда строго организовано, ему отведено вполне определённое место.
Современник драматурга, Дж. Гоббс, определяет комическое (он, конечно, неоднократно был зрителем и читателем шекспировских пьес) как образное проявление чувства превосходства высшего над низшим. Это характерно для его эпохи. Существует предание о том, будто поэт Пьетро Аретино, типичный возрожденец (правда, несколько ранее Шекспира), умер от смеха, когда узнал, что его сестра стала проституткой. Этот жестокий смех не чужд комическому творчеству Шекспира. Но он никоим образом не исчерпывает и не объясняет до конца построение его комедий.
Возьму мелочь, пустячный аксессуар: письмо. Письма участвуют почти исключительно в комедийном жанре Шекспира. Если вдуматься, то переписка является ведь замедленным диалогом, в то время как пьеса — диалог событий и слов, данный в учащённом темпе. Вопрос сперва пишут, потом запечатывают в конверт, отдают на почту, вопрос везут в почтовой колымаге, собеседник распечатывает его, читает и перечитывает, пишет ответ, который проделывает тот же путь, пока не достигнет глаз спросившего. Тут секунды растянуты до размеров недель и месяцев, диалог увязает во времени.
Ещё одно мелкое наблюдение: любовь старика является обычным предметом комедиографа, в том числе Шекспира. Чем она привлекает сочинителя комедий? Разумеется, своей запоздалостью; часы страсти отстают. И это, хотя оно и очень неприятно для старика, создаёт комическое положение.
Представьте себе человека, который с чемоданом в руках подходит к пристани, торопясь взойти на пароход. Но пароход даёт свисток, трап откатывается — и запыхавшийся человек остаётся у причала. Люди на пароходе если и не смеются, то, во всяком случае, улыбаются. Опоздавший — к обыкновенному ли пароходу или к «пароходу современности» — всегда смешон. Может быть, он, потерявший секунды человек, ехал на похороны своего брата,— всё равно: смех делает своё дело.
Письмо, подбрасываемое Мальволио, известно от первой до последней буквы тем, кто проделывает эту довольно жестокую шутку. Мальволио, читающий послание,— человек, комически запоздавший. Самый стиль писем, появляющихся в комедиях Шекспира, носит на себе черты замедления. Раскроем письмо великолепного дона Армадо, написанное полуграмотной простушке (пропускаю первые три строки): «Полный великодушия исполненный славы король Кафетуа бросил высокий взор свой на низменную нищенку Зенелофон. И хотя он не сказал этого, но мог бы сказать: veni, vidi, vici, что в передаче на грубый английский язык означает: пришёл, увидел, победил. Пришёл — раз, увидел — два, победил — три. Кто пришёл? Король. Зачем? Чтоб увидеть. Для чего увидел? Чтобы победить. К кому пришёл? К нищей. Кого увидел? Ту же самую. Кого победил? Всё ту же самую. И та…»
Пока выспренний автор текста пишет это письмо, события успевают перемениться, и он превращается в человека, перед которым откатывается трап, ему уже не взойти на корабль.
Сэру Джону Фальстафу неспроста дано жирное неповоротливое тело. У автора определённо комедийный замысел: использовать даже физические свойства «толстого Джона», чтобы заставить его всюду и всегда запаздывать. И хотя Фальстаф поверх тяжёлого тела носит и тяжкий доспех воина, но за всю свою долгую жизнь он вонзил меч только раз — и то в уже мёртвого Перси Хотспера. Но он знает, что запаздывание, ретардация может быть превращена в искусство, что искусство это вызывает смех, а смех добр и платит чистоганом.
Вопрос, который я здесь поднимаю, вовсе не так мал, как кажется. К. Маркс в работе «К критике Гегелевской философии права» пишет: «Последний фазис всемирно-исторической формы есть комедия. Богам Греции, однажды уже трагически раненным насмерть в „Прикованном Прометее“ Эсхила, пришлось ещё раз комически умереть в „Разговорах“ Лукиана. Зачем так движется история? Затем, чтобы человечество, смеясь, расставалось со своим прошлым».
Третья книга великого цикла Франсуа Рабле имеет следующий подзаголовок: «Вышеназванный автор умоляет благосклонных читателей поберечь свой смех до 78 книги» (1552). Это звучит почти как формула. Легче всего рассмеяться, удерживаясь от смеха. То же самое относится и к слезам.
Однако Шекспиру не свойственна эта технология смеха. Смех он всегда организует, зажигает бикфордов шнур хохота на сцене в расчёте на то, что огонь перебросится и в зрительный зал. Вернёмся к тому же примеру «Двенадцатой ночи»: группа шутников — сэр Тоби, Мария, шут и др.— придумывает комедию внутри комедии, разыгрывает архисерьёзного домоуправителя Мальволио. Первыми смеются они, смех их подхыватывает зрительный зал. То же самое в «Бесплодных усилиях любви». Возьму хотя бы знаменитую сцену «четырёх куликов на одном блюде»: Бирон — король — Дюмен — Лонгвиль, подписавшие в том порядке, в котором они названы, договор о том, что в течение ряда лет не будут говорить ни с единой женщиной, приходят в том порядке, в котором они названы, один за другим, на авансцену — и каждый читает любовное послание к возлюбленной. Бирон подслушивает короля, король и Бирон разоблачают Дюмена, и, наконец, все трое осмеивают последнюю жертву — Лонгвиля. Но каждый из зрителей чувствует себя пятым подслушивающим, торжествует и смеётся над всеми «четырьмя куликами на одном блюде». В данном случае философ Гоббс не может быть опровергнут.
Источники:
- Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7
- Сигизмунд Кржижановский. «Страны, которых нет»: Статьи о литературе и театре. Записные тетради / Сост. и предисл. В. Перельмутера. М.: Радикс, 1994. 157 с. ISBN 5-86463-007-1
