Как птицы, позабывшие полёт,
     давно отяжелевшие в бессилье,
     которым стали бесполезны крылья,
     и выпито из них земною пылью
     всё светлое, чем дарит небосвод;
     они хотят, почти как листопад,
     к земле приникнуть, —
     как ростки, едва
     взошедшие, в болезнетворной дрёме
     и мягко и безжизненно лежат,
     перегнивая в рыхлом чернозёме, —
     как дети в темноте, — как мутный взгляд
     покойника, — как радостные руки,
     бокал поднявшие, дрожат от муки
     и прошлое далекое зовут, —
     как крики тонущего, что замрут
     под гул колоколов в ночном тумане, —
     как сохнущие в комнатах герани, —
     как улицы, погрязшие в обмане, —
     как локон, заслонивший изумруд, —
     как солнечный апрель,
     когда, толпясь у окон лазарета,
     больные смотрят на потоки света,
     которыми уже с утра одеты
     все улицы, что им в окно видны;
     больные видят только блеск весны,
     смех юности, гонящий тени прочь,
     не постигая, что уже всю ночь
     жестокий шторм завесы в небе рвёт,
     жестокий шторм с морей, одетых в лёд,
     жестокий шторм шумит над городком,
     легко на воздух поднимая
     весь бренный груз земли,
     что гнев и ярость за окном, вдали,
     что там, вдали, могучим кулаком
     была бы сметена толпа больная,
     чья вера в солнце лишена сомнений
     ... Как ночи долгие в листве осенней,
     летящей по земле холодным дымом
     так далеко, что здесь ни с кем любимым
     для слёз уже не отыскать приюта, —
     как девушки нагой шаги по кручам, —
     как выпивший вина в лесу дремучем, —
     как слов пустых бессмысленная смута,
     которая упрямо входит в уши,
     и глубже, в мозг, пронизывая душу,
     овладевая телом, мысли скомкав, —
     как старики, проклявшие потомков
     пред самой смертью, так что целый род
     от муки роковой не ускользнет,
     как роза, взросшая в теплице,
     под свод, к отдушине в стекле стремится
     и, вырвавшись на волю из темницы,
     под рыхлым снегом гибель обретёт, —
     как шар земной, под гнетом мертвых тел
     остановившись, начинает стынуть, —
     как человек, пошедший под расстрел,
     в могиле корни силится раздвинуть, —
     как погибают маки полевые
     лишь потому, что прикоснутся вдруг
     их корни к древней бирюзе браслета
     внизу, в могиле, — и среда расцвета
     со смертью встретится впервые
     луг...

     И часто дни бывали таковы.
     Как будто некто слепок головы
     моей пронзал стальной иглой зловеще.
     Я чувствовал азарт его жестокий,
     как будто на меня лились потоки
     дождя, в котором искажались вещи.