Я заточен, бобыль и нищий, тут,
Как будто мозг, укрытый в костной корке,
Иль словно дух, запрятанный в сосуд;

И тесно мне в моей могильной норке,
Где лишь Арахна то вкушает сон,
То тянет нить кругом по переборке;

У входа кал горой нагроможден,
Как если бы обжоре-исполину
От колик здесь был нужник отведен;

Я стал легко распознавать урину
И место выхода ее, когда
Взгляд поутру сквозь щель наружу кину;

Кошачья падаль, снедь, дерьмо, бурда
В посудном ломе — все встает пределом
И мне движенья вяжет без стыда;

Душе одна есть выгода пред телом:
Что вони ей не слышно; будь не так —
Сыр стал бы хлебу угрожать разладом;

С озноба, с кашля я совсем размяк;
Когда душе не выйти нижним ходом,
То ртом ее мне не сдержать никак;

Калекой, горбуном, хромцом, уродом
Я стал, трудясь, и, видно, обрету
Лишь в смерти дом и пищу по доходам;

Я именую радостью беду,
Как к отдыху, тянусь я к передрягам —
Ведь ищущим Бог щедр на маету!

Взглянуть бы на меня, когда трем Магам
Поют акафисты, — иль на мой дом,
Лежащий меж больших дворцов оврагом!

Любовь угасла на сердце моем,
А большая беда теснит меньшую:
Крыла души подрезаны ножом;

Возьму ль бокал — найду осу, другую;
В мешке из кожи — кости да кишки;
А в чашечке цветка зловонье чую;

Глаза уж на лоб лезут из башки,
Не держатся во рту зубов остатки, —
Чуть скажешь слово, крошатся куски;

Лицо, как веер, собрано все в складки —
Точь-в-точь тряпье, которым ветер с гряд
Ворон в бездождье гонит без оглядки;

Влез в ухо паучишка-сетопряд,
В другом всю ночь сверчок поет по нотам;
Одышка душит, хоть и спать бы рад;

К любви, и музам, и цветочным гротам
Мои каракули, — теперь, о страх,
Кульки, трещотки, крышки нечистотам!

Зачем я над своим искусством чах,
Когда таков конец мой, — словно море
Кто переплыл и утонул в соплях.

Прославленный мой дар, каким, на горе
Себе, я горд был, — вот его итог:
Я нищ, я дряхл, я в рабстве и позоре.

Скорей бы смерть, пока не изнемог!