Книга первая
Гиперион к Беллармину I
Милая земля отчизны снова дарует мне радость и скорбь.
Теперь я провожу каждое утро на горных склонах Истма, и душа моя часто устремляет полёт, будто пчела над цветами, то к одному, то к другому морю, что справа и слева овевают прохладой подножия раскалённых от жара гор.
Но как бы любовался я одним из этих морских заливов, когда бы стоял здесь тысячелетием раньше!
Между райской равниной Сикиона[1] и величаво пустынными Геликоном[1] и Парнасом[1], где поутру на ста снеговых вершинах горной гряды играет заря, нёс тогда этот блещущий залив, подобно победителю-полубогу, свои волны к городу радости, юному Коринфу, рассыпая добытые им сокровища всех поясов земли перед своим любимцем.
Но что с того? Меня пробуждает от грёз вой шакала, поющего на развалинах древнего мира свою дикую надгробную песнь.
Благо тому, в чьё сердце вливает радость и силы процветающее отечество! А у меня всякий раз, когда кто-нибудь упомянёт о моей родине, такое чувство, будто меня бросили в трясину, будто надо мною забивают крышку гроба: а ежели кто назовёт меня греком, моё горло сжимается, словно его стянули собачьим ошейником.
И знаешь, Беллармин, когда порой у меня вырывалось хоть слово об этом или на глазах закипали слёзы гнева, вот тогда-то являлись эти многоумные мужи — а их немало развелось среди вас, немцев, — ничтожные люди, для которых страждущая душа только повод для нравоученья, и, прикидываясь добренькими, позволяли себе говорить мне: не жалуйся, действуй! О, если б я никогда не действовал, насколько богаче я был бы надеждами!
Так забудь же о том, что есть на свете люди, о моё обездоленное, мятущееся, столько раз уязвленное сердце, и возвратись туда, откуда ты вышло: в объятья природы, неизменной, спокойной и прекрасной.
Примечания
