Записные книжки. Тетрадь I (1980/81—1982)
151.
Меня особенно болезненно ранит предательство.[2]152.
Господи, сколько обмана сейчас в искусстве! А ведь ни Рембранд, ни Пушкин, ни Моцарт никого не обманывали. Они просто были сами собой. А сейчас все надевают маски, стремясь ещё больше обмануть друг друга. В искусстве нельзя лгать, а сейчас все лгут и находят в этом радость и способ существования.[3]153.
Нельзя быть добрым и отдавать всё людям, в тебя сразу же начинают кидать камнями, как в Христа. Люди злятся, когда им делаешь добро, ибо они эгоистичны. Настоящий альтруизм им непонятен, он беспокоит, раздражает их. Кроме того, они сразу же интуитивно ощущают, что ты — другой. А раз ты другой, ты им опасен. Иисус был другим и плакал перед смертью не из-за страха её, а потому что понял, что доброта бессильна.[4]154.
Нашему времени нужен новый Христос, но его крестный путь будет столь же бесцелен.[5]155.
Я верю в то, что в ночь перед распятием Христос плакал кровавыми слезами. Слишком велика была его боль крушения всего того, во что он верил.[6]156.
В моих некоторых сочинениях («Музыка для 11 духовых», « Соната для скрипки и ф.п.», «Соната для саксофона и ф.п.», «Духовой квинтет») есть неопредолённость додекафонного материала. В других сочинениях я его сломал и сделал послушным.[7]157.
Когда есть техника, всегда есть соблазн работать по инерции — этого нельзя допускать.[8]158.
Многие музакальные символы у меня можно понять, сравнив сходные моменты в различных сочинениях.[9]159.
В Соне Губайдулиной много наивной восторженности. Это — и в её музыке.[10]160.
Странно, что А. Блок смотрел какое-то время снизу вверх на В. Брюсова — он и тогда был сильнее Брюсова.[11]161.
Я очень болезненно всегда реагирую на издание моего сочинения с ошибками. Поэтому я так много времени трачу, делая сам все корректуры.[12]162.
Вероятно никогда и ни в одной стране художник не подвергался таким унижениям, как в России.[13]163.
Единственное, что мне приносит ещё радость — это дети мои и моя работа.[14]164.
Мне очень трудно жить в мире «деловых людей».[15]165.
«Реквием» можно исполнить гораздо лучше, чем его сыграли в Гамбурге, Его следует исполнять традиционными музыкантами в обычной программе.[16]166.
Сколько больших художников женилось не на тех женщинах, которых они искали, и как эти женщины испортили им жизнь (Пушкин, Блок, Глинка)...[17]167.
Шостакович неоднократно мне повторял: «Эдик, я был трусом; я всю жизнь был трусом», и это объясняет многое и в его жизни, и в его музыке.[18]168.
Сейчас всё самое яркое, что есть в России, стягивается только в двух местах: у Б. Биргера и на Таганке.[19]169.
Наша страна всегда будет нищей и несчастной. И ничего нельзя изменить.[20]170.
Юля — моя Снежная Дева. И у меня с ней также ничего не получается, как и у Блока с Волховой. Лишь снежная пыль.[21]171.
В новой музыке было слишком много несущественного. Поэтому она так быстро устарела. Вся основа её была в чём-то ложной.[22]172.
Нет ни одного устаревшего вида техники, устаревает только эстетика.[23]173.
У нас слишком часто утверждается ложная идея, что после периода «поисков» идёт процесс «упрощения» музыкального языка (Прокофьев, Шостакович, Мясковский). Но у них этот процесс был процессом обеднения музыкального языка и приспособляемости к обстоятельствам. Когда Шёнберг обратился в конце жизни к тональности, это было плохо и неестественно. И он потерпел в этих сочинениях полный провал. У настоящих художников идёт постепенный процесс уточнения своего языка. Отсюда и возникает ощущение классической ясности. Это — совсем другое.[24]174.
На меня очень сильно влиял Шопен, но это почему-то никто не замечает.[25]175.
Лигети всю жизнь был занят самим собой. Булез — нет. Он много делал для других, пытаясь создать школу и утвердить то, во что он верил. Но он предпочитает окружать себя посредственностями и исключал тех, кто сильнее его.[26]176.
Всё-таки, из всех типов нотации, традиционная нотация наиболее точна и полна. Она позволяет точнее всего записывать мысль. Конечно, есть многое, что невозможно нотировать традиционно (нетемперированные звучности, шумы), но это — не основной материал музыки.[27]177.
Я очень не люблю механистическую регулярность в музыке.[28]178.
Блок тоже идеализировал женщин.[29]179.
Мне всю жизнь хочется написать свой «Зимний путь» и свою «Прекрасную мельничиху», но я не знаю, когда смогу это сделать.[30]180.
Больнее всего получать удары от тех, кого любишь.[31]181.
И Гоголь, и Блок умерли оттого, что устали жить (по научному это, кажется, называется «депрессией».[32]182.
Русская литература — единственная, где звучит щемящая боль о неустроенности жизни. Западная литература, в основном, сытая и благополучная. «Дивертисментное» начало в ней сильнее. Правда, есть исключения (Беккет, Виан и, конечно, Э. По).[33]183.
У меня обострённо острое отношение к цвету.[34]184.
В Горьком есть что-то крайне неприятное. От него, действительно, всегда как-то «дурно пахнет».[35]185.
Блок, несомненно, самый крупный русский поэт после Пушкина.[36]186.
Я не люблю грубых, неотделанных вещей (первых приближений).[37]187.
Есть люди, которые не видят, не слышат и не чувствуют поэзию незаметной игры полутонов в жизни и в искусстве. Их природа лишила многого.[38]188.
Сейчас все хотят перекричать друг друга, а я не хочу кричать.[39]189.
Я хочу писать только вокальную музыку, но мне её никто не заказывает. Сейчас спрос только на инструментальные сочинения. У меня масса заказов на инструментальные сочинения, но я совсем не хочу это делать.[40]190.
У Блока, конечно, главным несчастьем его жизни была любовь к жене. Он пришёл к ней восторженный и нежный, надеясь её сделать женой Поэта, а она оказалась самой обыкновенной блядью. Это сломило его, и от этого удара он так и не смог оправиться.[41]191.
Сейчас опера стала драматичкской пьесой с музыкой, вокальная музыка — речитативом. Надо вернуть вокальной музыке настоящую вокальность, не моделировать её (как Berio), а мыслить вокально. Надо снова научить людей петь. Это очень нужно.[42]192.
Вся музыка Прокофьева и Шостаковича антивокальна. Она уродлива и неестественна по интонациям.[43]193.
Non et solitudo plenae sunt diabolo.[44]194.
На Блока и на Пушкина написано огромное количество плохой музыки. Единственное, что достойно Пушкина, — романс Глинки «Я помню чудное мгновенье»: Блоку ещё больше не повезло, тут, аожалуй, вообще ничего нет, кроме двух романсов Рославца.[45]195.
Я не могу писать на стихи, если не сделаю из своими.[46]196.
Мне всегда нужно спроецировать стихи на кого-то (чаще всего, на себя), тогда я могу писать.[47]197.
Странно, что я у Блока нашёл тот же снежный цветок, который видел сам зимой в Рузе («И я опять затих у ног...».[48]198.
Сочинение за роялем подменяет внутренний слух внешним и обедняет его. Такой тип работы хорош только для прикладной музыки (кино, театр).[49]199.
Самое хорошее состояние, когда не нужно преодолевать материал.[50]200.
Если в сочинении нет момента тайны (или чуда), то это — не сочинение.[51]Примечания
- ↑ Частично опубл. в «Неизвестный Денисов. Из записных книжек (1980/81 — 1986 — 1995)». Публ. и сост. Валерии Ценовой. М.: Композитор, 1997. cc. 35-80
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 49.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 49.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 49-50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ Отсутствует в публикации Ценовой «Неизвестный Денисов».
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 50.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51. Один из таких разговоров Денисов переcказал в феврале 1980 (как Е. Фирсова записала в своём дневнике 24 февраля 1980):
«Недавно у нас в гостях был Денисов... Этот раз он довольно интересно вспоминал о Шостаковиче. Как-то они ездили вместе в командировку, и у Д. Д. заболел живот. Он лежал один в номере и попросил Денисова с ним посидеть. Они разговаривали и Д. Д. сказал:
— Эдик, всю жизнь я был ужасным трусом. Я и сейчас боюсь — это грубый животный страх, и я ничего не могу с собой поделать! Но Вы не знаете, что значит пережить время, когда вы могли сегодня пить и болтать с каким-нибудь человеком, а завтра он исчезал, его не было — и всё; или вы могли прийти домой, а ваша квартира опечатана...» (см. Е. Фирсова, Д. Смирнов. «Фрагменты о Денисове». - ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ Отсутствует в публикации Ценовой «Неизвестный Денисов».
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ Не вошло в публикацию Ценовой «Неизвестный Денисов».
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 51.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 52-53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ Ночь и одиночество полны дьявола (лат.) «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ Николай Рославец: второй и третий романсы из цикла «Три сочинения» для голоса и ф-п. (1913) — «Ты не ушла» и «Ветер налетит». «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
- ↑ «Неизвестный Денисов», с. 53.
© Edison Denisov. Non-commercial.
