Комментарий к Блейку
Песни невинности
Чернокожий мальчик
Стихотворение затрагивает болезненную для британца тематику: расизм. В то время, когда оно было написано (между 1784 и 1789 годами), торговля рабами, в особенности чёрными, была в порядке вещей. Закон об отмене работорговли был принят британским парламентом только два десятилетия спустя, в 1807, но до отмены собственно рабства в 1833 Блейк не дожил. В Англии была волна литературы направленная против рабства или расизма, и стихотворение Блейка как бы вписывалось в эту волну.
Подстрочный перевод:
|
Первоначально 22-ое (предпоследнее) стихотворение в цикле, оно затем передвинулось на 6 место и окончательно — на пятое, оказавшись в окружении стихотворений «Агнец» и «Цветок».
Интересно, что Кольридж любил это стихотворение больше всех других, входящих в «Песни невинности», сказав о нём: “The little Black Boy Ө: yea Ө+Ө!” (где символ Өозначает «это доставило мне удовольствие в высшей степени»)[1].
Александр Гилкрист в «Жизни Уильяма Блейка», 1863, писал: «По своей благородной глубине религиозной красоты, в сочетании с величием духа и языка я нигде не встречал соответствия или даже намёка [на подобное соответствие] такому стихотворению как «Чернокожий мальчик»: “My mother bore me in the southern wild” («Моя мать родила меня в южной пустыне...»).
С. Фостер-Дэймон пишет: «Стоит заметить, что Блейк, очевидно, не верил в равенство негров и белых (как мы можем судить по последней строфе). Это одна из немногих Песен невинности, которая в первую очередь морализирует. Блейк нарочно вкладывает мораль в уста матери; хотя, даже для неё, в смерти нет ничего устрашающего, а только высвобождение по направлению к ещё большему счастью. Строки 16-18. Сравнение тела с облаком, скрывающего свет души мы находим в дантовском «Чистилище», II. 122-123 и XXVIII, 90. Шелли тоже использует это в Adonais…» Строки 27-28. Маленький чернокожий мальчик гладит серебрянные волосы английского мальчика или Бога? Блейковская грамматика двусмысленна. Естественное умозаключение то, что он имеет в виду английского мальчика; но если он имеет в виду Бога, тогда последняя строка стихотворения подтверждается блейковским афоризмом в [тексте] «Не существует естественной религии»: «Поскольку Бог становится как мы, то и мы можем стать как Он» (“Therefore God becomes as we are, that we may be as He is.”)
Сэр Джеффри Кинс комментирует: «Чернокожий мальчик, сидящий у матери на коленях в первой строфе, кажется, сожалеет о черноте своего лица, поскольку она скрывает чистоту его души, в то время как у английского малыша белизна и внутри [в душе] и снаружи. Его мать, глядя на восходящее солнце, объясняет, как Бог светом солнца даёт теплоту и утешение всему сущему. Чернота лица мальчика — всего лишь временное облако, охраняющее его от жары и света солнечного Бога. В предпоследней строфе мальчик подхватывает эту тему и объясняет английскому мальчику, что они на самом деле похожи, и оба покрыты облаками своего тела, пока не достигнут духовного состояния радости «у шатра Бога». Он даже считает себя сильнее из них двоих, покровительствуя ему и гладя его серебряные волосы до тех пор, пока они не станут одинаково любить друг друга. На второй иллюстрации оба мальчика стоят перед Богом изображённым в виде Христа — Богом-Пастырем с пастушеским изогнутым посохом в руке. Он сидит у ручья, и ива возвышается аркой над его головой, окружённой нимбом; вода и растения намекают на то, что рай можно найти на земле. Возможно, отчасти, это стихотворение было вдохновлено современным Блейку негодованием по отношению к рабству, и предположению о неполноценности чёрной расы; но оно также учит, что создание мира было актом божественного милосердия, благодаря которому человек может научиться переносить пыл божественной любви».
История русских переложений этого стихотворения начинается с перевода С. Я. Маршака, опубликовашего свою версию в 1957 в журнале «Огонёк»:
|
