This web site doesn't display advertising. Please consider making a donation.

Free texts and images.

«Ecrasez l’infame!» (От автора)

«Народы подвинутся только тогда, когда сознают всю глубину своего падения».

Эдг. Кинэ

«Незамeтно эта вещь вряд ли пройдёт, если только у читателей и критики хватит мужества вчитаться (возможно и то: увидят, что тут расстрeливают, и обойдут сторонкой)» — так писал Короленко Горнфельду по поводу рассказа Вл. Табурина «Жива душа», напечатанного в 1910 г. в «Русском Богатствe».

Мнe хотелось бы, чтобы у того, кто возьмёт в руки эту книгу, хватило мужества вчитаться в неё. Я знаю, что моя работа, во многих отношениях, не отделанная литературно, появилась в печати с этой стороны преждевременно. Но, сознавая это, я всё же не имел и не имею в настоящее время сил, ни физических, ни моральных, придать ей надлежащую форму — по крайней мере соответствующую важности вопроса, которому она посвящена. Надо иметь действительно железные нервы, чтобы спокойно {7} пережить и переработать в самом себе весь тот ужас, который выступает на последующих страницах.

Невольно вновь вспоминаешь слова В. Г. Короленко, мимолётно брошенные им по поводу его работы над «Бытовым явлением». Он писал Горнфельду в цитированном выше письме из Алупки (18 апреля): «работал над этим ужасным материалом о „смертниках“, который каждый день по нeскольку часов отравлял мои нервы». И когда читатель перевернёт последнюю страницу моей книги, я думаю, он поймёт то гнетущее чувство, которое должен был испытывать автор её в течение долгих дней, погружаясь в моря крови, насилия и неописуемых ужасов нашей современности. По сравнению с нашими днями эпоха «Бытового явления» даже не блeдная копия…^[1]

Я думаю, что читатель получит некоторое моральное облегчение при сознании, что, может быть, не всё, что пройдёт перед его глазами, будет отвечать строгой исторической достоверности. Иначе, правда же, не стоило бы жить. Надо было бы отречься от того проклятого мира, где возможна такая позорная действительность, не возбуждающая чувства негодования и возмущения; надо было бы отречься от культуры, которая может её молчаливо терпеть без протеста. И пожалеешь, как Герцен: «Невзначай сражённый пулей, я унёс бы с собой {8} в могилу ещё два-три вeрования»… Если вдуматься в описанное ниже, то правда же можно сойти с ума. Одни спокойно взирают, другие спокойно совершают нечто чудовищное, позорнейшее для человечества, претендующего на культурное состояние. И спасает только всё ещё остающаяся вера в будущее, о котором, кажется, Надсон сказал:

«Вeрь, настанет пора и погибнет Ваал

И вернётся на землю любовь».

Историки давали и дают объяснения и даже оправдание террору эпохи французской революции; политики находят объяснение и проклятой современности. Я не хочу давать объяснение явлению, которое, может быть, и должно быть только заклеймлено со стороны общественной морали и в его прошлом и в его настоящем. Я хочу только восстановить картину и этого прошлого и этого настоящего.

Пусть социологи и моралисты ищут объяснение для современной человeческой жестокости в наслeдии прошлого и в кровавом угарe послeдней европейской войны, в падении человeческой морали и в искажении идеологических основ человeческой психики и мышления. Пусть психиатры отнесут всё это в область болeзненных явлений вeка; пусть припишут это влиянию массового психоза.

Я хотeл бы прежде всего восстановить реальное изображение и прошлого и настоящего, которое так искажается и под рeзцом исторических изслeдований и в субъективной оцeнкe современного практического политика.

По плану моя работа естественно распадается на {9} три части: исторический обзор, характеристика «красного террора» большевиков и так называемого «террора бeлого». Лишь случайное обстоятельство побудило меня выпустить первоначально как бы вторую часть работы, посвящённую «красному террору».

Прозвучал выстрeл Конради, и подготовка к лозаннскому процессу^[1] заставила меня спeшно обработать часть того материала, который мнe удалось собрать.

И если я выпускаю в свeт свою книгу теперь, то потому только, что в данном случаe её внeшняя архитектоника отступает на задний план перед жизненностью и актуальностью самой темы.

То, что появляется теперь в печати, не может претендовать на характер исслeдования. Это только схема будущей работы; это как бы первая попытка сводки, далеко, быть может, неполной, имeющегося материала. Только эту цeль и преслeдует моя книга. Может быть, она послужит побуждением для болeе широкого собирания и опубликования соотвeтствующих материалов. Выводы сами придут.

Я косвенно отвeтил уже на одно возражение, которое может быть мнe сдeлано. Я не могу взять отвeтственности за каждый факт, мною приводимый. Но {10} я повсюду указывал источник, откуда он заимствован. Пусть тe, кто так смeло в своё время подводили теоретический фундамент под призыв к насилию и крови, а теперь говорят о «мнимом» террорe (см., напр., статьи в «Извeстиях» по поводу процесса Конради), прежде всего опровергнут эту фактическую сторону. Мнимый террор, который грозят восстановить московския власти за оправдание лозаннских подсудимых!

Я знаю, мнe будет сдeлано и другое возражение.

A бeлый террор? На этом противопоставлении было построено выступление гражданских истцов и свидeтелей обвинения на процессe Конради. Это главное оружие в руках извeстной группы социалистов. Это аргумент и части западноевропейской печати. К сожалeнию, это противопоставление приходится слышать и в рядах болeе близких единомышленников. Никто иной, как А. В. Пeшехонов в своей брошюрe «Почему я не эмигрировал?» во имя своего писательского безпристрастия счел нужным сопроводить характеристику большевицкого террора рядом именно таких оговорок. Говоря о правительствe ген. Деникина, Пeшехонов писал: «Или вы не замeчаете крови на этой власти? Если у большевиков имeются чрезвычайки, то у Деникина вeдь была контр-развeдка, а по существу — то же ли, самое? О, конечно, большевики побили рекорд и количеством жестокостей намного превзошли деникинцев. Но кое в чем и деникинцы вeдь перещеголяли большевиков» (стр. 32).

И А. В.Пeшехонов в пояснение рассказывал об ужасах висeлиц в Ростовe-а-ону. Как убeдится {11} Пeшехонов из этой книги, он и здeсь ошибался — перещеголять большевиков никто не мог. Но не в этом дeло. Как ослабляется наш моральный протест этими ненужными в данный момент оговорками! Как безплоден становится этот протест в аспектe исторического безпристрастия!

Я не избeгаю характеристики «бeлого террора» — ему будет посвящена третья часть моей работы. Я допускаю, что мы можем зарегистрировать здeсь факты не менeе ужасные, чeм тe, о которых говорит послeдующее повeствование, ибо данные истории нам говорят, что «бeлый» террор всегда был ужаснeе «красного», другими словами, реставрация несла с собою больше человeческих жертв, чeм революция. Если признавать большевиков продолжателями революционной традиции, то придется признать и измeнение этой традиционной исторической схемы. Нельзя пролить болeе человeческой крови, чeм это сдeлали большевики; нельзя себe представить болeе циничной формы, чeм та, в которую облечен большевицкий террор. Это система, нашедшая своих идеологов; это система планомeрного проведения в жизнь насилия, это такой открытый апофеоз убийства, как орудия власти, до которого не доходила еще никогда ни одна власть в мирe. Это не эксцессы, которым можно найти в психологии гражданской войны то или иное объяснение.

«Бeлый» террор явление иного порядка — это прежде всего эксцессы на почвe разнузданности власти и мести. Гдe и когда в актах правительственной политики и даже в публицистике этого лагеря вы найдете теоретическое обоснование террора, {12} как системы власти? Гдe и когда звучали голоса с призывом к систематическим оффициальным убийствам? Гдe и когда это было в правительстве ген. Деникина, адмирала Колчака или барона Врангеля?

Моральный ужас террора, его разлагающее влияние на человеческую психику в конце концов не в отдельных убийствах, и даже не в количестве их, а именно в системе. Пусть «казацкие» и иные атаманы в Сибири, или на Дону, о которых так много говорили обвинители на лозаннском процессе и о которых любят говорить все сопоставляющее красный террор с белым, запечатлели свою деятельность кровавыми эксцессами часто даже над людьми неповинными. В своих замечательных показаниях перед «судом» адм. Колчак свидетельствовал, что он был безсилен в борьбе с явлением, получившим наименование «атаманщины».

Нeт, слабость власти, эксцессы, даже классовая месть и… апофеоз террора — явления разных порядков. Вот почему, говоря о «красном террорe», со спокойной совeстью я мог в данный момент проходить мимо насилий эпохи «бeлого террора»^[1]. {13}

Если наша демократическая печать дeлает адм. Колчака отвeтственным за сибирскую реакцию, то кто же отвeтственен за то, что происходило и происходит нынe в России?

Максим Горький в брошюрe «О русском крестьянствe» упрощенно отвeтил: «Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа». Трагедия русской революции разыгрывается в средe «полудиких людей». «Когда в „звeрствe“ обвиняют вождей революции — группу наиболeе активной интеллигенции — я рассматриваю это обвинение, как ложь и клевету, неизбeжные в борьбe политических партий или — у людей честных — как добросовeстное заблуждение». «Недавний раб» — замeтил в другом мeстe Горький — стал «самым разнузданным деспотом», как только приобрeл возможность быть владыкой ближняго своего". Итак, русский писатель, не только сочувствующий русскому коммунизму, но и имeвший с ним болeе прямые связи, снимает отвeтственность {14} с творцов террористической системы и переносит ее на темноту народную. Спора нeт, историческая Немезида, о которой так любят многие говорить, в том и состоит, что «над Россией тяготeет проклятие, налагаемое историей на всякую отсталую и развращенную страну» — как писали когда-то еще в «Черном Переделe». Ни в одной странe с развитым чувством гражданственности не могло быть того, что было в России.

Но Горький, сам, очевидно, того не понимая, произносит грозный обвинительный акт против демагогии властвующей нынe в России партии. Едва ли есть надобность защищать русского крестьянина, да и русского рабочего от клеветы Горького: темен русский народ, жестока, может быть, русская толпа, но не народная психология, не народная мысль творила теории, взлелeянные большевицкой идеологией…

Пытаются доказать, что красный террор вызван эксцессами бeлых. Тот, кто признает хронологию канвой истории и прочтет эту книгу, увидит, как мало правдоподобия и достовeрности в этом утверждении. Но в сущности это интересно только для психолога, который будет пытаться понять человeческия отношения в эпохи гражданских войн. Я избeгал в своей работe ставить вопросы теоретического характера. Они безбрежны. Мнe надо было прежде всего собрать факты.

Может быть, русская общественность именно в этом отношении исполняет свой долг не так, как того требует подлинная дeйствительность жизни. Не надо забывать, что только современники, вопреки мнeнию историков французской революции {15} Оларовской школы, могут изобразить для потомства в данном случаe правду не ложную.

Бeлый террор в прошлом; а что будет впереди, нам не суждено знать. Террор красный, под который подведен фундамент идеологический, явление наших еще дней.

И на него человeческий мир продолжает с удивительным спокойствием взирать. Почему? Я недавно еще отвeчал («На чужой сторонe» No. 3): «Общественное мнeние Европы как бы сознательно отворачивается от этой правды, ибо она в своем голом и неприкрашенном видe, становится в слишком непримиримое противорeчие с культурными навыками современного правового строя и общепризнанной людской моралью»^[1]. И как тяжело при таких условиях читать зарубежные письма, начинавшияся год или два назад такими словами: «Помогите, если это возможно. Напиши Нансену, напиши Ан. Франсу, напиши аполитичному Гуверу — кричи всюду, гдe ты можешь: SОS!»..^[1]

«Необходимо, {16} чтобы европейское общественное мнeние потребовало прекращение издeвательств над человeком. Необходимо вмeшательство европейского социализма» — взывает из России корреспондент с.-р. «Голоса России», сообщая о неописуемых ужасах, творившихся в 1921/22 г в концентрационных лагерях в Холмогорах и Порталинском монастырe.

В значительной степени безплодны были и тогда эти обращения и эти ожидания. А теперь? Не так давно мы читали, как центральный орган чешской социал-демократии «Право Лиду» писал: «Теперь русская эмиграция распространяет свeдeния о том, что большевики преслeдуют тeх, кто не согласен с их режимом. Но мы считаем, что теперь необходима извeстная осторожность при чтении этих сообщений и в нeкоторых случаях встает вопрос: не пускает ли опредeленная часть русской эмиграции эти свeдeния с цeлью оправдать свою бездeятельность за границей».^[1] Для «Право Лиду» нужна провeрка свeдeний о режимe большевиков, нужна провeрка отношения совeтской власти к ея политическим противникам. A еще два года назад чешско-словацкие с.-д., основываясь на «достовeрных сообщениях», интерпеллировали министра иностранных дeл Бенеша о «невыносимом» политическом положении в России при совeтском правительствe. Они запрашивали министра:

1. Не угодно ли г. министру иностранных дeл дипломатическим путем учинить все возможное, чтобы {17} смертная казнь во всeх цивилизованных государствах и в особенности в России была уничтожена.

2. Не угодно ли г. министру принять зависящия от него мeры, чтобы в России уменьшились приговоры над политическими преступниками социал-демократического направления, будь они рабочими, крестьянами или солдатами.

3. Не позаботится ли г. министр, насколько это возможно в международной обстановкe принять мeры для того, чтобы в России были прекращены преслeдования против социалистов и чтобы политическим преступникам социалистам была дана всеобщая амнистия.^[1]

Правда, чешские социал-демократы говорили только о социалистах! Они не возвысились до понимания истины, чуждой, к сожалeнию, им, как и многим социалистам Западной Европы^[1] (впрочем, и русским), о которой недавно еще напомнил маститый чешский же общественный дeятель Т. Г. М. в «Pzиtomnost’e»: «Для человeка нeт высшего правила во всей жизни и в политикe, чeм сознание, что жизнь и личность человeка должны быть священны». Что же заставило «Pravo Lиdu» измeнить теперь позиции даже по отношении к социалистам? Пресловутый вопрос о признании Европой совeтской власти? Так именно мотивировала на послeднем съeздe в январe 1924 г. французская социалистическая партия свое предложение {18} совeтскому правительству прекратить преслeдования социалистов — это важно для того, чтобы партия могла бы без всяких оговорок и без укоров совeсти присоединиться к предложению о признании совeтского правительства Францией. Английская рабочая партия, говорящая о своем новом яко-бы понимании социализма, не выставляет и этого даже требования… A чешские социал-демократы склонны заподозрить уже и самый факт преслeдования — и это тогда, когда до нас доходят сообщения о самоубийствах, избиениях и убийствах в Соловках, о чем в 1924 г. повeдала миру не зарубежная русская печать, а правительственное сообщение самих большевиков. Мы видим таким образом, какую большую поправку приходится внести в преждевременное утверждение «Дней»: «прошли тe времена, когда большевистския расправы можно было производить втихомолку. Каждая новая волна красного террора вновь и вновь вызывает протесты европейского общественного мнeния».^[1]

Не имeем ли мы права сказать, что даже социалисты, кончающие самоубийством в ужасных условиях современной ссылки в России, должны знать теперь о безцeльности обращения с призывами к своим западно-европейским товарищам?

«Ужасы, творящиеся в концентрационных лагерях сeвера — писал в 1922 г. упомянутый корреспондент „Голоса России“ — не поддаются описанию. Для человeка, не испытавшего и не видeвшего их, — они могут казаться выдумкой озлобленного человeка»… {19}

Мы, изо дня в день с ужасом и болью ожидавшие эпилога, которым нынe закончилась трагедия в Соловках, и знаем и понимаем эту кошмарную дeйствительность — для нас это не эксперимент, быть может, полезный, в качествe показательного опыта, для пролетариата Западной Европы… Для нас это свое живое, больное тeло. И как мучительно сознавать свое полное безсилие помочь даже словом…

Я не льщу себя надеждой, что моя книга дойдет до тeх представителей западно-европейского общественного мнeния, которые легко подчас высказывают свои суждения о событиях в России или не зная их, или не желая их понять. Так просто, напр., обвинить зарубежную русскую печать в тенденциозном искажении дeйствительности. Но люди, отвeтственные за свои слова, не имeют права перед лицом потомства так упрощенно разрeшать свои сомнeния — прошло то время, когда «грубое насильничество московских правителей» в силу полной отрeзанности от России объясняли, по словам Каутского, «буржуазной клеветой».

Примeром этих выступлений послeдняго времени могут служить и статьи верховного комиссара Лиги Наций по дeлам русских бeженцев, обошедшия полгода назад всю европейскую печать. О них мнe приходилось писать в «Днях» в своем как бы открытом письмe Нансену «Напрасные слова» (20-го июля 1923 г.).

Нансен упрекал западно-европейское общественное мнeние в нежелании понять происходящее в России {20} и совeтовал не ограничиваться «пустыми слухами». «Все понять — все простить»… И этой старой пословицей д-р Нансен пытался дать объяснение тому гнету, который царит на нашей несчастной родинe. В революционное время — методы дeйствия не могут быть столь мягки, как в мирное время. Политическия гонения были и при старом режимe, который тоже представлял собою олигархию. Теперь Немезида совершает свое историческое отмщение.

Не всякий способен, однако, в периоды, когда развертываются картины неисчислимых страданий и горя, становиться на эту своеобразную историческую точку зрeния.

Может быть, в этом повинна русская некультурность, может быть, традиционность русской интеллигентской мысли, но мы — писал я — не способны понять великих завeтов гуманности, облеченных в ту форму, в которую облекает их д-р Нансен.

И далеко не только он один…

Когда совершаются убийства часто невинных людей, когда в странe свирeпствует политический террор, принимающий по временам самый разнузданный характер, наше моральное чувство не может примириться с утверждением: «ничто великое не совершается без борьбы и страданий». Наша общественная совeсть требует другого отношения к «кровавым конвульсиям», о которых столь эпически писал Виктор Маргерит в своем привeтствии совeтской власти по поводу пятилeтия ея существования, то есть пятилeтия насилий над человeческой жизнью, над общественной совeстью, над свободой слова. {21}

Когда «учитель» и «ученик», Анатоль Франс и Мишель Кордей, преклоняются перед властью, которая яко-бы несет уничтожение несправедливости и угнетения послe стольких вeков, когда они говорят о русской коммунистической власти, как о провозвeстницe «человeку нового лика мира», мы имeем право требовать, чтобы тe, которые это пишут, и тe, которые говорят от имени демократии, прежде всего познали современную русскую дeйствительность.

Только раз поднялся как будто бы голос протеста западно-европейской демократии против большевицкого террора — это в дни, когда смертная петля накидывалась на социалистов во время московского процесса партии с.-р. Казалось, европейский социализм сошел, наконец, с той «позиции нейтралитета», которую он занимал до той поры в вопросe о большевицких насилиях. Мы слышали тогда голоса и Максима Горького, и Анатоля Франса, и Андре Барбюса, и Ромэна Роллана, и Уэльса, предостерегавшие московскую власть от «моральной блокады» России социалистами всего мира. Угроза смерти продолжала висeть над «12 смертниками»! A Горький через нeсколько мeсяцев уже писал, что совeтская власть — единственная сила, способная возбудить в массe русского народа творчество к новым, «болeе справедливым и разумным формам жизни». Другие привeтствовали через полгода «новый лик мира»!…

Час истории наступит однако! И тe, которые поднимают свой голос против войны, против ея «мрачных жертв», не должны заглушать свой голос совeсти, когда совершается самое позорное, что только может {22} быть в человeческом мирe. Кто сознательно или безсознательно закрывает глаза на ужас политического террора, тот отбрасывает культуру к эпохe пережитого уже варварства. Это величайшее преступление перед человeчеством, преступление перед демократией и социализмом, о котором они говорят. Обновить мир может только обновленный человeк. Не ему развиться в атмосферe угнетения, ужаса, крови и общественного растлeния, густым туманом окутавшей нашу страждущую страну.

Наша общественная совeсть настоятельно требует отвeта на вопрос о том, каким образом гуманность и филантропия могут мириться с насилием, которое совершается с Россией, с той человeческой кровью, которая льется на глазах всего культурного мира не на войнe, а в застeнках палачей? Каким образом филантропия и гуманность могут мириться даже со «святым насилием», если только таковое может быть в дeйствительности?

Верховный комиссар Лиги Наций гордится выпавшей на его долю возможностью оказать помощь великому русскому народу, строящему новую жизнь. Не пора ли в таком случаe остановить руку карающей Немезиды, занесенную над великой страной и великим народом?

И эта рука может быть остановлена лишь в том случаe, если культурный мир безоговорочно выявит свое отношение к тому, что происходит в России. Как-то лорд Сесиль в письмe в редакцию «Tиmes» предлагал английской печати ознакомить общественное мнeние с поведением того правительства, которое «стремится быть допущенным в среду цивилизованных {23} народов». Но «не может быть пророком Брандом низменный Фальстаф» как бы отвeчает на этот призыв в своей недавней книгe «Нравственный лик революции» представитель так называемого лeвого народничества Штейнберг. Он вспоминает «обличительную мощь» Чичеринской ноты, посланной в отвeт на протест западных нейтральных держав против красного террора в сентябрe 1918 г. и говорит: "Не смeют «они» — вожди этого мира поднимать свой голос протеста против «революционного террора».

Ну а тe, кто не повинны в грeхах правящих классов, кто смeет поднимать свой голос, почему они молчат?

«Мы не обращаемся ни к вооруженной, ни к материальной помощи государств и не просим их вмeшательства во внутреннюю борьбу против организованного насилия» — писал два года назад Исполнительный Комитет Совeщания Членов Учредительного Собрания в своем обращении к общественному мнeнию Европы. «Мы обращаемся к цивилизованному и передовому общественному мнeнию. Мы просим его — с тeм же рвением, с той же энергией и настойчивостью, с которой оно осуждало всякую поддержку контр-революционных выступлений против русского народа и революции отказать в своей моральной поддержкe людям, превзошедшим в методах насилия все, что изобретено темными вeками средневeковья». «Нельзя более молчать — кончало воззвание — при страшных вeстях, приходящих ежедневно из России. Мы зовем всeх, в ком жив идеал построенного на человeчности лучшего будущего: протестуйте {24} против отвратительного искажения этого идеала, заступитесь за жертвы, единственной виной которых является их горячее желание помочь истерзанному народу и сократить срок его тяжких страданий»…

И все же нас продолжает отдeлять глухая, почти непроницаемая стена!

В 1913 г. в Голландии был создан особый комитет помощи политическим заключенным в России. Он ставил своей задачей информировать Европу о преступлениях, совершавшихся в царских тюрьмах, и поднять широкое общественное движение в защиту этих политических заключенных. «Не так давно цивилизованная Европа громко протестовала против тюрем и казней русского самодержавия. То, что теперь дeлается в России — указывает цитированное воззвание — превышает во много раз всe ужасы старого режима».

Почему же так трудно теперь пробить брешь в лицемeрном или апатичном нежелании говорить о том, что стало в России «своего рода бытовым явлением?»

Отчего мы не слышим еще в Западной Европe Толстовского «Не могу молчать?» Почему не поднимет своего голоса во имя «священнeйших требований человeческой совeсти» столь близкий, казалось бы, Льву Толстому Ромэн Роллан, который еще так недавно заявлял (в отвeт Барбюсу), что он считает необходимым защищать моральные цeнности во время революции больше, чeм в обычное время?

«Средства гораздо важнeе для прогресса человeчества, чeм цeли…» Почему молчит Лига прав {25} человeка и гражданина? Неужели «les prиncиpes de 1879», стали дeйствительно только «фразой, как литургия, как слова молитв»? Неужели прав был наш великий Герцен, сказавший это в 1867 году^[1]. Почему на антимилитаристических конференциях «Христианского Интернационала» (в Дании в июлe 1923 г.) говорят об уничтожении «духа войны», о ея виновниках и не слышно негодующего голоса, клеймящего нeчто худшее, чeм война — варварство, позорящее самое имя человeка?

«Страшно подумать, что в нeскольких тысячах верст от нас гибнут миллионы людей от голода. Это должно отравить каждый наш кусок хлeба» — писал орган чешских с.-д. «Pravo {26} Lиdu» по поводу организации помощи голодающей России. Но развe не отравляет наше сознание ежечасно существование московских застeнков?

Нeт и не может быть успокоения нашей совeсти до той поры, пока не будет изжито мрачное средневeковье XX вeка, свидeтелями которого нам суждено быть.

Жизнь сметет его, когда оно окончательно будет изжито в нашем собственном сознании; когда западно-европейская демократия, в лицe прежде всего социалистов, оставляя фантомы реакции в сторонe, дeйствительно, в ужасe отвернется от кровавой «головы Медузы», когда революционеры всeх толков поймут, наконец, что правительственный террор есть убийство революции и насадитель реакции, что большевизм не революция и что он должен пасть «со стыдом и позором», сопровождаемый «проклятием всего борящегося за свое освобождение пролетариата». Это — слова маститого вождя нeмецкой социал-демократии Каутского, одного из немногих, занимающих столь опредeленную, непримиримую позицию по отношению к большевицкому насилию.

И нужно заставить мир понять и осознать ужас тeх морей крови, которые затопили человeческое сознание.

Берлин, 15 дек. 1923 г. — 15 марта 1924 г. {27}

Примечания