К этому каталогу и к напечатанным стихам, к маленькому памфлету, появившемуся в 1783 году, к изданию «Песен Невинности», выпущенных Уилкинсоном и другим уже упомянутым вещам, к которым я должен добавить первые четыре книги «Ночных мыслей» Юнга и жизнеописание Блейка, составленное Алланом Каннингемом, я отсылаю теперь читателя и ограничу себя заметками о беседах с ним. Я услышал о нём от Флаксмана и первый раз обедал в его компании у Адерсов. Линнелл[1], живописец, был тоже там — художник большого таланта, открыто проявлявший глубокий интерес к Блейку и его работе, однако совершенно бескорыстный характер этого интереса, возможно был сомнительным, как я покажу в дальнейшем. Это было 10 декабря[1].
Я знал об особенностях его характера и потому с великим тщанием приготовился к тому самому роду разговора, который имел место за обедом и после — совершенно бессистемной восторженной речи об искусстве, поэзии и религии; он произносил самые странные вещи самым обычным образом, рассказывая о своих Видениях так же, как другие говорили бы о самых обыденных явлениях. Ему было тогда 68 лет. У него было широкое бледное лицо, большие добрые глаза — в то же время апатичный взгляд, кроме периодов возбуждения, когда у него появлялось вдохновенное выражение. Но это было не такое выражение, которое внушало бы мысль о его безумии без предварительного знакомства с ним или без внимания к тому, что он говорил. Не было ничего дикого в его взгляде, и хотя он бывал весьма склонен отстаивать свои любимые идеи, он делал это безо всякого раздражения, словно желал обратить в свою веру. В самом деле, одной из специфических его особенностей, наиболее последовательной, было равнодушие и очень необыкновенная степень терпимости и удовлетворённости тем, что происходило вокруг. Нечто вроде благочестивого и смиренного оптимизма, который отнюдь не был насмешливым оптимизмом Кандида. Но, в то же время то, что он был готов хвалить, казалось, не могло вызвать его зависти, в отличие от того, что вызывало его досаду. Он горячо расхваливал какую-то композицию миссис Адерс и, принеся для Адерсов гравюру своих «Кентерберийских пилигриммов», заметил, что одна из изображённых там фигур напоминает фигуру на одной из работ, висевших на стене в комнате Адерсов, так что его обвиняли, что он украл её оттуда. Но, — добавил он, — он нарисовал фигуру, о которой идёт речь за двацать лет до того, как увидел подлинник. Однако, «нет ничего удивительного в таком сходстве, поскольку в юности я всегда изучал живопись такого уровня». Я не помню, что это была за картина, но его вкус был в духе старой немецкой школы.
Было нечто противоречивое между тем, что он говорил в тот день, и потом — намекая, что он копирует свои Видения. И, отвечая на мой вопрос в тот первый день, но сказал: «Духи говорили со мной». Это заставило меня заметить: «Сократ пользовался совершенно таким же языком. Он разговаривал со своим Гением. Теперь скажите, что родственого или сходного, как Вы полагаете, между Гением, вдохновлявшим Сократа и вашими Духами?» Он улыбнулся, словно испытывая чувcтво удовлетворённого тщеславия. «Это одно и то же, как и наши лица». Он помолчал и сказал: «Я был Сократом, — а затем, словно поняв, что зашёл слишком далеко, добавил, — или кем-то вроде его брата. Я, должно быть, разговаривал с ним. Так же, как я разговаривал с Иисусом Христом. Я, должно быть, разговаривал с ними обоими». Поскольку я уже давно был знаком с идеей, что вечность a parte post была бы невообразима без вечности a parte ante, я естественно решил выразить эту мысль применительно к данному случаю. Когда я это говорил, его глаза сияли. Он с горячностью согласился: «Разумеется! Мы все сосуществуем с Богом — члены божественной плоти и частицы божественного естества». Присвоение Блейком этой платонической идеи вынудило меня на совместную вечернюю прогулку домой tête à tête, чтобы задать ему популярный вопрос относительно божественной сущности приписываемой Иисусу Христу. Он ответил: «Он только Бог, — но затем добавил, — так же как я, и так же как вы». Перед тем он сказал нечто, что заставило меня задать этот вопрос, — что Христос не должен был испытывать себя, чтобы быть распятым. «Ему не следовало нападать на власти. Он не должен был заниматься такими вещами!» На моё замечание, что это несовместимо с божественной святостью, он сказал, что Христос тогда ещё не стал Отцом. Трудно на основании собранных воедино этих фрагментарных воспоминаний установить позицию Блейка по отношению к христианству, учениям Платона или Спинозы.
Вот одно из тонких замечаний о Юме по поводу тенденции некоторых религиозных учений примирить нас со всем, что бы ни происходило, как с божественной волей. Касаясь этого, он что-то сказал и, делая вывод, что тогда образование бесполезно, торопливо прибавил: «Говорят, что нет пользы в образовании. Но я считаю это неверным. Говорят, что это великий грех. Что это всё равно, как есть с древа познания Добра и Зла. — Но тут виноват Платон: он не знал ничего, кроме Добродетелей и Пороков. И в этом нет ни слова правды. Всё есть добро в глазах Господа». На мой вопрос, разве нет ничего дурного в том, что делает человек, он ответил: «Возможно, и есть, но не в глазах Господа. Я не осуждаю это». Но в то же время он говорил об ошибках, существующих на небесах. Так на мой вопрос, не погрешил ли Данте, описывая свое Видение, Блейк сказал: «Непогрешимость! Разве есть что-то непогрешимое в глазах Господа? Нет. Он обвинял своих ангелов в глупости». Эту склонность к ошибкам Блейк распространял даже на Верховное Существо: «Разве не сокрушался он о том, что обещал сотворить в Ниневии?»[1]
Здесь в моём дневнике имеется заметка, что легче пересказать его личные замечания, чем согласовать те из них, которые кажутся общепризнанными с другими, противоположными — его собственными абстрактными теориями. Он говорил с видимым удовлетворением о своей собственной жизни в связи с Искусством. Становясь художником, он «действовал по приказу». Духи сказали ему: «Блейк, будь Художником!» Его глаза сияли, когда он говорил о радости посвящения себя только божественному искусству. Искусство — это вдохновение. Когда Микельанджело или Рафаэль в своё время, или мистер Флаксман создавали свои прекрасные вещи, они делали это Вдохновенно. О славе он сказал: «Мне было бы очень жаль, если бы у меня была хоть какая-то земная слава, ибо какой бы естественной она ни была для человека, она очень много отнимает от славы духовной. Я не желаю ничего делать для выгоды. Мне ничего не нужно — я совершенно счастлив». Я убедился в этом снова из последующих разговоров с ним. Его разграничение Естественного и Духовного миров было совершенно запутано. Между прочим, упомянув Сведенборга, он объявил его своим Божественным Учителем. [«]Он свершил и ещё свершит много добра. Однако он был неправ, пытаясь объяснить причину того, что нельзя постичь[»]. Блейк, казалось, рассматривал, хотя я в этом не уверен, Видения Сведенборга и Данте как явления одного порядка. Данте был больше поэтом. Однако он совершенно напрасно занимал свой ум политическими вопросами. Но такие соображения, похоже, не влияли на суждения Блейка о гениальности Данте или на его мнение о правдивости дантовских видений. Кстати, когда он даже объявил Данте Атеистом, это сопровождалось выражением высочайшего восхищения, «хотя, — добавил он, — Данте видел Дьяволов там, где я не вижу никого».
Я занёс в свой дневник следующие разрозненные замечания:
Якоба Бёме он поместил среди божественно-вдохновенных людей. Он восхвалял также рисунки к переводу «Законов» Бёме: «Микельанджело не мог бы превзойти их».
«Бэкон, Локк и Ньютон — три великих учителя Атеизма или учения Сатаны», — заявил он.
«Ирвинг[1] — высоко одарённый человек, он один из ниспосланных людей; но ниспосланные часто идут дальше, чем им нужно».
«Кальвин[1] — я не видел ничего, кроме добра в доме Кальвина. В доме Лютера были Потаскушки.»
Он объявил, что считает Землю плоской, а не круглой и, не успел я возразить, приведя в качестве довода кругосветные путешествия, как объявили, что пора за стол. Но возражения редко имели какой-либо успех. Безумнейшее из его утверждений было сделано тоном полнейшего безразличия как нечто совершенно незначительное. Это касалось естественного и духовного миров. Приводя пример различия между ними, он сказал: «Вы никогда не видели духовное Солнце? А я видел. Это было на Примроз Хилл[1]». Он спросил: «Вам не кажется, что я греческий Аполлон?» «Нет», — ответил я. «Вот, — сказал он, указывая на небо, — вот греческий Аполлон. Он — Сатана».
Не всё было таким абсурдом. Были проблески и вспышки истины и красоты, как, например, когда он сравнивал мораль и физическое зло. «Кто может сказать что Бог считает злом? У магометан есть мудрая история — об Ангеле Господнем, убившем младенца». «Это Отшельник из Парнелла?»[1] — предположил я. «А разве не всякий ребёнок, умерший естественной смертью, на самом деле убит Ангелом?» И когда он присовокупил к заверениям о собственном счастье, что он прошёл через страдания, и что это было необходимо, он добавил: «Это страдание на Небесах; ибо там, где есть вместилище наслаждения, имеется и вместилище страдания». Я отношу к проблескам истины и следующее утверждение: «Я знаю что есть истина благодаря внутреннему убеждению. Доктрина установлена. Моё сердце говорит мне, — это должна быть истина». Я заметил в подтверждение этому, что для неучёного человека то, что мы называем внешним доказательством религии, может быть неубедительным; и он согласился с этим. После первого вечера, проведённого с ним у Адерсов, я сделал заметку, что его высказывания, если исключить то, что касалось его Видений, и ссылки на духовный мир, были благоразумны и проницательны. Приятность его лица и изящность манер придавали неописуемую привлекательность его речи. Я уже говорил о своём сожалении, которое вынужден вновь повторить, что неспособен представить больше, чем набор бессвязных мыслей. Возможно, это не только моя вина.
Примечания
© Dmitri Smirnov. Translation, notes. Сan be reproduced if non-commercial. — Дмитрий Николаевич Смирнов. Перевод, примечания. Может быть воспроизведено в некоммерческих целях.
