1826
19 февраля. Этот день был связан с утверждением, что Библия есть Слово Божье, и всю правду можно найти в ней; он говорил о человеческом разуме, который является противоположностью благодати, пользуясь при этом языком очень похожим на тот, каким, по его понятиям, пользуется ортодоксальный христианин и, как тот же самый ортодоксальный христианин сказал бы, полностью сводил на нет всё им сказанное, заявляя, что понимает Библию в Духовном смысле. Что же касается смысла естественного, он сказал, что Вольтеру было поручено раскрыть его. «Я много общался с Вольтером, — сообщил он, — и тот сказал мне: «Я поносил Сына Человеческого, и это простится мне, но они (враги Вольтера) поносили Дух Святой, и это им не простится»». Я спросил Блейка, на каком языке говорил Вольтер. Его ответ былостроумным и уже не поощрял к дальнейшим расспросам: «Для моего восприятия это был английский. Это напоминало прикосновение к клавише музыкального инструмента; он дотрагивался до неё, возможно, на французском, но для моих ушей это было английским языком». Как и раньше, я поинтересовался, какой вид был у тех, кто являлся ему, и спросил, почему он не рисует их. «Это не стоит затраченного времени, — ответил он. — Кроме того, их так много, что эта работа была бы слишком большой. И в ней не было бы никакой пользы». В ответ на вопрос о Шекспире он сказал: «Он в точности такой же, как на старой гравюре, которая, как говорят, плохая. Я же думаю, что это хорошая гравюра». Я спросил его о его собственных сочинениях. «Я написал, — ответил он, — больше, чем Руссо и Вольтер — шесть или семь эпических поэм длинных, как у Гомера, и 20 трагедий длинных, как «Макбет». Он показал мне свою «Версию Бытия», — так это могло быть названо, поскольку выражало понимяние Христианского Духовидца. «Я не буду больше печатать свои книги, — сказал он. — Когд мной владеют Духи, тогда я пишу, и в тот момент, когда я уже написал, я вижу слова, летающие по комнате во все стороны. Значит это уже опубликовано. Духи могут это читать, и моя рукопись не подлежит дальнейшему использованию. У меня было искушение сжечь свою рукопись, но жена не позволила мне». «Она права, — ответил я, — вы писали не сами, но по распоряжению свыше. Эти рукописи принадлежат им, а не вам. Вы не можете знать, для чего они могут понадобиться». Это было бращено ad hominem[1]. И, в самом деле, это был вывод из его собственных принципов. Он, между прочим, отрицал причинную связь, — каждое существо являлось творением Бога или Дьявола. Каждый человек заключал в себе Дьявола, и конфликт между собственным Я и Богом длился постоянно. Я заказал ему в тот день экземпляр его «Песен» за 5 гиней. Ему была приятна моя манера, с которой я спросил о цене. Он говорил о своём отвращении к деньгам и вдруг побледнел, когда я предложил ему это — конечно, он был искренним.
В номере «Журнала для Мужчин»[1] за последний январь было письмо Кромека к Блейку напечатанное для того, чтобы упрекнуть Блейка в эгоизме. Невероятно, чтобы это было правдой хоть в какой-то мере. Где-нибудь в другом месте я скажу об этом.
13 июня. Я видел его снова в июне. Он, как утверждает мой дневник, был безумен так же, как всегда, но теперь он дошёл до утверждений более вредных (если бы они были способны влиять на другие умы) и аморальных (если бы они выражали волю человека отвечающего за свои поступки), чем что-либо сказанное им до сих пор. Так, например, он понял из Библии, что жёны должны быть общими. И когда я возразил, что брак был институтом Божественным, он сослался на Библию, — что «сначала это было не так». Он утверждал, что он совершил множество убийств, и повторил своё учение, что разум — это единственный грех, и что беззаботные и беспутные люди лучше тех, которые размышляют, и т. д.
В последний раз я видел его, кажется, 7 декабря. Я только что узнал о смерти Флаксмана, человека, которым Блейк открыто восхищался, и мне было интересно, как он воспримет это известие. Это было так, как я и ожидал. Блейк болел в течение этого лета и теперь сказал с улыбкой «Я думал, что уйду первым». Затем он сказал: «Я не могу думать о смерти иначе, чем о переходе из одной комнаты в другую». И он уже больше не думал о Флаксмане. Он снова углубился в своюобычную вереницу мыслей. В самом деле, я тогда уже понял, что ничего нельзя получить от частого общения с ним. И так получилось, что после этого я более не стремился учащать мои визиты. В тот день он сказал: «Человек родится с Ангелом и Дьяволом». Он сам объяснял это как Душу и Плоть, и, как я долго с тех пор говорил о странных присловьях человека довольного своей высокой репутацией, «эта оригинальность была больше на словах, чем в мысли». И в тот день он говорил о Ветхом Завете как о чём-то порочном. Он сказал также, что Христос много взял от своей матери и потому был одним из наихудших людей. Когда я попросил привести пример, он сослался на изгнание им из храма меновщиков, добавив: «Он не имел права делать этого». Он отвлёкся на осуждение тех, кто критикует других. «Я никогда не знал такого очень дурного человека, у которого не было бы чего-то очень хорошего».
Говоря об Искуплении в обычном кальвинистком смысле, он сказал: «Это ужасное учение; если другой платит чей-то долг, я не прощаю этот долг».
Я ничего не написал о других посещениях — возможно я пропустил их. Я познакомил его с Гётценбергером и он встречал в моём доме Маскерьеров[1]. Но Маскерьер не тот человек, чтобы общаться с ним. Он не мог приноровиться к Блейку и не понимал его спецефического настроеня, чтобы быть воспринятым.
1827
В моём дневнике этого года нет ничего о Блейке. Но в январе 1828 года ко мне и Баррону Фильду[1] обратилась миссис Блейк. Бедная старая женщина была взволнована больше, чем я ожидал. Она говорила о своём муже, который угас, словно ангел. Она сообщила мне, что собирается жить у Линнелла в качестве экономки. И мы поняли, что она будет жить с ним, и он, так сказать, возьмёт в аренду её услуги и всё, что у неё было. Гравюры иллюстраций к Иову уже принадлежали ему. Чосеровские «Кентерберийские пилигриммы» были её собственностью. Я приобрёл две копии — одну из них я подарил Чарльзу Лэму. Баррон Фильд взял пробный оттиск с гравюры.
Миссис Блейк умерла через несколько лет, и за это время после смерти Блейка Линнелл не пытался найти покупателей для блейковских работ, что, как мне казалось, было бы делом само собой разумеющимся. Уилкинсон выпустил маленькое издание его стихотворений, включающее «Песни Невинности и Опыта» несколько лет тому назад, и Монктон Милн[1] поговаривает о другом издании. У меня есть несколько цветных гравюр – но Блейк всё ещё является предметом исключительного интереса людей с богатым воображением и вкусом, а также необычной психологией. Я очень сомневаюсь, будут ли эти мемуары иметь хоть какую-нибудь пользу для этих немногих. Не так давно я прочёл о жизни Блейка в «Жизнеописаниях художников» Аллана Каннингема, т. 2, с. 143. Там заслуги Блейка признаются в большей степени, чем это можно было бы ожидать от шотландского реалиста.
Примечания
© Dmitri Smirnov. Translation, notes. Сan be reproduced if non-commercial. — Дмитрий Николаевич Смирнов. Перевод, примечания. Может быть воспроизведено в некоммерческих целях.
