This web site doesn't display advertising. Please consider making a donation.

Free texts and images.

Vek Perevoda:

АНАТОЛИЙ ЯКОБСОН

1935-1978

Автор вышедшей за границей книги о Блоке, активный правозащитник, в СССР немного – очень немного! – занимался поэтическими переводами с французского, который знал, – Готье, Бодлер, Верлен, с итальянского – которого вовсе не знал, – это я знаю точно, потому что сам делал для него подстрочники и как-то немного подружился. В 1973 году "Художественная литература" замышляла новое издание сонетов Петрарки, предполагалось, что и Якобсон 5-10 переведет, но буквально через несколько месяцев стало ясно, что Анатолия вынуждают уехать. Якобсон, к моему большому удивлению, работу над сонетами не прекратил. В записных книжках Марии Петровых, опубликованных много позже, нашелся черновик ее письма Якобсону: "..Продолжайте переводы Петрарки. Преподавайте (в Англии, или во Франции, или в Германии) русский язык, который Ваша стихия, Ваша любовь, как и моя". А еще раньше она оценивала переводческую работу Якобсона так: "Толя переводит превосходно. Надо, необходимо помочь ему – сделать, чтобы эта работа была в его жизни главной. Он будет великолепным переводчиком..." Теперь, когда переводческое наследие Якобсона относительно изучено, предположу, что предсказание Петровых все-таки сбылось. Уже после рокового дня, когда Якобсон в приступе депрессии покончил с собой, друзья разобрали его архив и нашли черновой, но вполне завершенный вариант перевода знаменитого стихотворения Мицкевича "К русским друзьям", – "Континент" немедленно его опубликовал.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Мемориальная страница Анатолия Якобсона

ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА

(1303-1374)

• * *

И эта царственность, и скромность эта, И простодушье рядом с глубиной, И зрелость, небывалая весной, И ум, и жар сердечного привета -

Все чудеса счастливая планета Соединила в женщине одной, И, чтоб восславить облик неземной, Достойного не сыщется поэта.

В ней пылкость с благонравьем не в контрасте, Как с прирождённой красотой наряд, Без слов её поступки говорят.

А этот взор! В его всесильной власти Днём тьму, а ночью солнце породить, Смех в горечь, слёзы в сладость превратить.

• * *

Днём плачу я. Когда ж, забыв мирское, Все смертные блаженствуют во сне, Меня терзает боль моя вдвойне, И снова в плаче исхожу тоскою.

Обожжены солёною рекою Мои глаза. И почему бы мне Не быть с последней тварью наравне, Имеющей хотя бы миг покоя?

Так день ко дню, ночь к ночи - всё одно. Не скоро довлачиться суждено До жизни той, что носит имя смерти.

Казнь - по грехам. И вызволить меня Не в силах из геенского огня Сама она - живое милосердье.

• * *

Какой вершится надо мной закон, Чья власть влечёт меня на поле брани, Где безоружный в грозном состязаньи, Я каждый раз повержен и сражён.

Но не восторгом ли чреват урон, Когда в груди пожара полыханье, И сердце плавится, и нет дыханья, И двадцать лет блаженный длится стон.

И смерть любезная мне шлёт гонца, Когда, слепя, восходят издалёка Ко мне навстречу два небесных ока.

И ни в словах, ни в памяти сберечь Немыслимо видение лица: Немеет ум, беспамятствует речь.

• * *

О зависть звёзд! Кляну свою судьбину, Убито всё, что мной боготворимо, Чтоб стало солнце для меня незримо, Угодно было року-властелину.

Моя мечта низвергнута в пучину, Та, что была всех трепетней хранима, И все надежды кончились, помимо Единственной надежды - на кончину.

Как близящейся гибели печать В твоих глазах я мог не замечать? На то особое небес решенье,

Как обойтись заранее со мной: Они мне взор застлали пеленой, Чтобы внезапным было пробужденье.

• * *

В крылатом помысле на небесах Я сделался почти что завсегдатай, Почти подобен душам, что когда-то Умчались ввысь, земле оставя прах.

И в сладостном ознобе, и в слезах Я слышу голос той, чьё имя свято: "Друг, ты возлюблен мною - вот расплата За скорбь твою, за проседь в волосах".

И к своему подводит Господину. "Дозволь обоих вас не покидать!" - Молю Его о милости единой.

И мне в ответ: "Тебе на этом свете Всего лишь тридцать лет осталось ждать, Но каждый год - как три десятилетья".

АДАМ МИЦКЕВИЧ

(1798-1855)

К РУССКИМ ДРУЗЬЯМ

Вы – помните ль меня? Когда о братьев кровных, Тех, чей удел – погост, изгнанье и темница, Скорблю – тогда в моих видениях укромных, В родимой череде встают и ваши лица.

Где вы? Рылеев, ты? Тебя по приговоре За шею не обнять, как до кромешных сроков, – Она взята позорною пенькою. Горе Народам, убивающих своих пророков!

Бестужев! Руку мне ты протянул когда-то. Царь к тачке приковал кисть, что была открыта Для шпаги и пера. И к ней, к ладони брата, Плененная рука поляка вплоть прибита.

А кто поруган злей? Кого из вас горчайший Из жребиев постиг, карая неуклонно И срамом орденов, и лаской высочайшей, И сластью у крыльца царева бить поклоны?

А может, кто триумф жестокости монаршьей В холопском рвении восславить ныне тщится? Иль топчет польский край, умывшись кровью нашей, И, будто похвалой, проклятьями кичится?

Из дальней стороны в полночный мир суровый Пусть вольный голос мой предвестьем воскресенья Домчится и звучит. Да рухнут льда покровы! Так трубы журавлей вещают пир весенний.

Мой голос вам знаком! Как все, дохнуть не смея, Когда-то ползал я под царскою дубиной, Обманывал его я наподобье змея, – Но вам распахнут был душою голубиной.

Когда же горечь слез прожгла мою отчизну И в речь мою влилась – что может быть нелепей Молчанья моего? Я кубок весь разбрызну: Пусть разъедает желчь – не вас, но ваши цепи.

А если кто-нибудь из вас ответит бранью – Что ж, вспомню лишний раз холуйства образ жуткий: Несчастный пес цепной клыками руку ранит, Решившую извлечь его из подлой будки.

ТЕОФИЛЬ ГОТЬЕ

(1811–1872)

УЖИН ДОСПЕХОВ

Бьёрн, угрюмый нелюдим, Погрузившийся в былое, Коротает век один В древнем доме над скалою.

Не ворвется дух мирской В глушь обители суровой, – Стерегут ее покой Неподвижные засовы.

Застает рассветный час Бьёрна на дозорной башне, Он, к закату обратясь, Провожает день вчерашний.

Весь он в прошлом. Все мертво[ Для него на этом свете. И не бьют часы его, И не движутся столетья.

Бродит Бьёрн. Звучат шаги, Своды вторят звуку звуком. Будто ходят двойники – Друг за другом, круг за кругом.

Из живущих никому Нет прохода к Бьёрну в замок. Собеседники ему – Предки в золоченых рамах.

Приглашает он порой – Хоть и несколько сконфужен Святотатственной игрой – Предков-рыцарей на ужин.

Бьёрн приветствует гостей, Кубок в полночь поднимая. Сталь без мяса и костей – Призраков толпа немая.

Все в броне – до самых пят. Каждый хочет сесть. Колени Норовят согнуть. Скрипят И скрежещут сочлененья.

Чресла ржавые склоня, С полым грохотом, нелепо, В кресло рушится броня – Остов, род пустого склепа.

Кто ландграф, а кто бургграф, Кто с небес, кто из геенны, – Но, забрала вверх задрав, Одинаково надменны.

Гриф, дракон, крылатый змей Светом вырваны из тени – Геральдических затей Безобразные виденья.

Хищный коготь, клюв кривой, Пасть ощеренная зверья, Над причудливой резьбой Шлема – вздыбленные перья.

Двух зловещих огоньков Синеватое мерцанье Из открытых шишаков И порожних лат бряцанье.

В предвкушенье кутежа Все расселись с видом важным, Тень склоненного пажа Обозначилась за каждым.

Все вокруг обагрено: При свечах еще пунцовей В кубках красное вино, В блюдах соус – цвета крови.

Блик по панцирю пройдет, Шлем пернатый загорится; Вдруг со стуком упадет Кованая рукавица.

Слышен лёт нетопыря – Крылья бьются учащенно. Реют, в воздухе паря, С полумесяцем знамена.

Строй кинжалом кабана Запеченного кромсает... Гул, вздымаясь, как волна, Галереи потрясает.

Не услышали бы тут Грома, грянувшего с неба: Мертвецы не часто пьют, Но зато уж пьют свирепо.

Что за пыл! И что за пир! Будто для иной утехи – Не на ужин, на турнир – В замок съехались доспехи.

Льют из кубков, чаш, рогов, Шлемы полнятся, – и скоро Из железных берегов Выйдут винные озера.

Блюда опустошены, Розовеют клочья пены, И, как певчие, пьяны Доблестные сюзерены!

Герцог влез в салат ногой И, заботясь о соседе, С ним проводит час-другой В наставительной беседе.

Но сосед его – увы! – Так и хлещет, шлем разинув, Как разверзли пасти львы На щитах у паладинов.

В склепе горло простудив, Макс, певец хриплоголосый, Свежий затянул мотив, Модный в пору Барбароссы.

Шею, плечи и бока Трет Альбрех, рубака ярый, Сарацинского клинка Вспоминает он удары.

Фриц, посуду расколов, Шлемом о[б стол грохнул в раже – И о том, что безголов, Не подозревает даже!

Запрокинув кадыки, Под столом лежат сеньоры. Выгнутые, как клыки, Башмаки торчат и шпоры.

Павший встарь повержен вновь. Каждый – как сраженный воин, Но из ран не льется кровь – Пища лезет из пробоин.

Мрачен Бьёрн. Ублажены Предки. Петухи пропели, Осветился край стены, Витражи заголубели.

Утро брезжит из окна – И за предком тает предок, Чашу полную вина Опрокинув напоследок.

В склеп, незримые, бредут И, тяжелые от хмеля, Шишаки свои кладут На гранитные постели.

ПОЛЬ ВЕРЛЕН

(1844–1896)

НАВАЖДЕНИЕ

       Пробегает мышь,

Черная на сером в час вечерний.

       Пробегает мышь,
       Серая на черни.

       Колокол гудит.

На покой пора тюремной братии!

       Колокол гудит.
       Спите, бога ради.

       Все печали прочь.

Вновь во сне к любимым прикоснитесь.

       Все печали прочь – 
       Радости приснитесь!

       Полная луна.

Храп клокочет у соседа в глотке.

       Полная луна
       Прямо на решетке.

       Облака ползут – 

Будто сажа в печке оседает.

       Облака ползут.
       Погляди, светает!

       Пробегает мышь.

Розовая на дорожке синей.

       Пробегает мышь,
       Поднимайтесь, свиньи! 

ХУАН КРИСТОБАЛЬ НАПОЛЕС ФАХАРДО (КУКАЛАМБЕ)

(1829-1862)

МОЙ ПОРТРЕТ

Я белобрыс, сеньоры, как ни странно, Мой лоб широк, как добрая скамья. Мои глаза, предполагаю я, Напоминают кратеры вулкана.

Нос – как Дунай, и уши – великана. Рот – грандиозный грот: его края Не переполнит ни одна струя – Хоть из стакана, хоть из океана.

Мое лицо – кусок сырого мяса, Который не украшен бородой. Я страшно долговязый и худой, Как видите, уродств различных – масса.

А между тем от женщин нет отбою: Льнут, а потом злословят всей гурьбою.

ДОМ ПОЭТА

К дону Хилю на минутку, Увидав его в окошко, Я зашел… Еще немножко – И лишился б я рассудка.

Бьет посуду сын-малютка И об миску лупит ложку, Негритенок щиплет кошку, И вопит хозяйка жутко.

Чем кормить супруг прикажет?! Ни песеты в доме нету, Прожит скарб, что прежде нажит…

Муж невозмутим при этом: Вот уж год, как не портняжит, Вот уж год, как стал поэтом.

ПЕДРО ПРАДО

(1886-1959)

• * *

Когда, покончив с повестью земною, соединю разрозненные главы, без мишуры быстротекущей славы предстанет жизнь моя передо мною.

Смирится гордость, пышность оскудеет, уймутся страсти, буйные вначале, и безраздельно сердцем овладеет свободное дыхание печали.

Огонь моей любви уже погас, и от друзей далеких нет привета. Моим стихам не пережить поэта:

подстерегает их забвенья час. Тогда познаю вечность, обнаженный, наедине с печалью сбереженной.

СТАРУХИ НА ДОРОГАХ

Тени дорог, старухи! Призрачные виденья! Тощие псы за вами тащатся вашей тенью.

Шею сгибает ворох: хворост, сухие лозы, тяжкие, словно хворость, горькие, точно слезы.

Саван дорожной пыли виснет над головами, и земля зазывает, расступаясь пред вами.

Ветер рвет из охапки виноградные сучья, – шерсть на собаках дыбом, скалится челюсть сучья.

Лозы… Вино былое Бродит в памяти глухо. Семени по дороге – досеменишь, старуха!

МИГЕЛЬ ЭРНАНДЕС

(1910-1942)

• * *

Ты золотой лимон издалека мне бросила, и в миг какой-то краткий я ощутил, как горечь стала сладкой, – так сладостна была твоя рука.

В моей крови недвижность столбняка сменилась воспаленной лихорадкой, и губы тотчас вызвали украдкой вкус нежно-золотистого соска.

Но улыбнулась ты, и так чужда была твоя улыбка вожделенью, что обернулось все лимонной шуткой.

Безумья не осталось и следа, и, убаюкана унылой ленью, уснула кровь моя под кожей чуткой.

• * *

В каком-нибудь селении высокий бук или дуб, а может, альгарробо – тот, что подарит доски мне для гроба, – давно стоит, как сторож одинокий.

А может быть, свершился рок жестокий, и ствол крушит пилы визжащей злоба, и вот земная вздрогнула утроба – упал мертвец, хранящий жизни соки.

А может, деревянная обнова уже кроится мне – и подытожит мне скоро все итоги древесина...

А темная земля всегда готова (наверняка, без всяких там "быть может") принять последнее дыханье сына.

• * *

Пляшет холодный пепел под неумолчный вой в комнате, где когда-то слышал я голос твой.

Пепельная каморка и одинокий зов осатаневшего ветра – вместо двух голосов.

Мертвый портрет в простенке. В зеркале – пустота. Серый комочек платья. Брошенная тахта.

Пепелище любви ветер терзает злой, ночью ворвавшись в щели и шевеля золой.